В подземных пещерах Иудеи

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

рег, причем верхняя часть его туловища и руки как-то странно балансировали, словно боясь потерять равновесие, а одна нога отставала от другой. Истый сын пустыни, таргви сжился со своим верблюдом и, сойдя с него,

несколько теряется на земле.

— Благородный адхалиб, Татрит-тан-Туфат принес тебе в дар целебные травы пустыни, которые он собрал на своем пути и дарит их в знак своего расположения.

Так передал мне слова туарега старый Ибн-Салах. Разумеется, мне оставалось только благодарить вежливого туарега, встретившего гостя в своих владениях лучшими дарами пустыни, и пригласить его провести ночь с нами. Присев на корточки и призакрывшись своим красным плащом, он сел возле Ибн-Салаха и стал оживленно описывать целебные свойства трав привезенных им в дар; каждое растение при этом туарег брал в руки и, словно ботаник, читал целую лекцию.

Сын пустыни, таргви не только знает свою родину, но и все живущее и растущее на ней; каждую травинку он назовет по имени, скажет, где она растет, когда цветет и к чему может пригодиться, причем, разумеется, каждое растеньице окажется чуть не обладающим чудодейственною силой. Я мог бы привести целые десятки растений Сахары, которым обитатели великой пустыни приписывают самые удивительные целебную и магическую силы, но боюсь этим утомить читателя.

Долго повествовал Татрит-тан-Туфат по поводу пучка сухой травы, а Ибн-Салах со Нгами слушали его так серьезно, как будто дело шло о самых важных событиях;

181

ð ò õûøāõõò

я же пользовался тем временем, чтобы подробнее рассмотреть человека, считающего Сахару своею родною матерью. Костерок, ярко вспыхивавший, позволял мне изучить его в деталях.

Тут только я увидал ясно, что нос, рот и нижняя часть лица нашего гостя были прикрыты черным покрывалом,

составляющим отличительный признак туарегов, которых поэтому арабы даже называют покрытыми (мотлате-

мин). Концы намотанного вокруг лица, шеи и головы покрывала ниспадали по плечам его до каменного кольца из серпентина, которое он носил по обычаю страны на правой руке для того, чтоб увеличить силу ее и предохранить от ударов меча; на левой руке у предплечья прикреплен был острый и достаточно длинный кинжал, бывший всегда в распоряжении правой руки страшного воителя. На поясе болталась простая, но бережно содержимая сабля или меч, которым туареги, как уверяют арабы и негры, могут разрубить пополам человека. Обувь Татрит-тан- Туфата составляли небольшие башмаки из верблюжьей шкуры, сработанные довольно хорошо. Вся грудь, шея и даже пояс были увешаны всевозможными амулетами в виде маленьких кожаных мешочков, на которых были вытеснены различные узоры и каббалистические знаки, а также таинственные письмена туарегов. Наш гость, разговаривая с нами, постоянно прикладывался рукой то к тому, то к другому амулету, словно боясь чтоб европеец не сглазил его и не навлек несчастий на его главу.

Храбрый в высшей степени, Ттуарег не боится ничего на свете, кроме невидимой нечистой силы, которая,

182

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

по его поверью, рассеяна везде в мире, то в виде добрых и злых гениев — alhin, то в виде духов гор — idebni, ужасающих исполинов. Даже бедуины каменистой Аравии менее суеверны, чем сыны Сахары, могучие туареги.

Наш ночной гость остался у нашего костра на всю ночь и расположился в становище, как располагается он на ночлег и в безлюдной пустыне. Его верный спутник,

верблюд, пошел щипать свежую траву вместе с нашими мехари. Свое копье с четырьмя боковыми зазубрина-

ми на лезвии туарег воткнул около себя; на снятый щит, выделанный из кожи антилопы, он положил свою острую саблю и два дротика для метания и только не-

разлучную тарду — кинжал на левом предплечье — да пистонное ружье (альбарод) он оставил при себе. Если

к оружию и несложной сбруе верблюда и его украшениям прибавить два-три пешечка с необходимыми припасами, то это будет все, что возит с собою туарег при своих бесконечных странствованиях по великой пустыне.

Искусно выделаны эти кожаные мешочки и изукрашены замысловатыми рисунками, особенно архереджи — правой стороны, где помещается в пути оружие туарега: ружье, копье, лук и стрелы; во втором мешочке, висящем слева от седла, содержатся жизненные припасы: мука различных хлебов, смешанных поровну, из которой выделывается род теста или каши, сушеные финики, изредка сушеное мясо, табак для курения и жевания с натром — любимою примесью к табаку для придания ему еще большей остроты. Кроме этих двух походных мешков туарег имеет еще два-три бурдюка

183

ð ò õûøāõõò

для воды, чем и исчерпывается все то что везет с собою сын пустыни, не нуждаясь ни в палатке, ни в подушке, ни в костре во время своих вечных перекочевок и блужданий, несмотря на все атмосферические и климатические условия, превращающие часто пустыню в ад для всех, кроме туарега, любящего ее и в то время, когда другие бегут оттуда чтобы не погибнуть от ее «ядовитого дыхания».

Закусив предложенным хлебом с овощами, Татрит- тан-Туфат уселся на свой щит, покрылся плащом и начал как бы дремать, хотя огненный взор его часто смотрел с проницающею силой на нас, его невольных хозяев

идрузей, а правая рука его, казалось мне, под плащом

иво сне сжимает крепко кожаную рукоять меча, разрубающего пополам человека. Я не знаю почему, но мне вторичный приход туарега, несмотря на принесенные дары, казался очень подозрителен, и я высказал свои сомнения старому Ибн-Салаху, прося его разрешить их.

—Господин мой говорит правду, — отвечал старый воробей пустыни, — хитрый Туарег не приходит даром; но он пришел проводить гостя, пока тот путешествует в его владениях. Таргви, разделивший с нами хлеб, может быть только другом, но врагом никогда. Язык сына пустыни не раздвоен, как у проклятого мзабита или презренного ягуди (еврея).

Успокоенный этими словами, я тоже закрыл глаза и, завернувшись в плащ, пытался заснуть и успокоиться после трудов прожитого дня. А ночь была так дивно хороша, звезды так ярко блистали сквозь кружевную сеть финиковых пальм, осенявших нас, воздух был так свеж

184

òяюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

иароматен, что сон бежал от глаз утомленного путника

ичарующие грезы волшебною чередой наполняли мозг. Далеко от родины, и в особенности в пустыне, нельзя не

вспомнить тех светлых представлений которые связываются с одним словом родина; воспоминания о ней встают

так живо, так образно что светлые грезы о родной стране заставляют часто забывать о действительности... Так

ив пальмовом лесу Гадамеса мне припоминались теперь не только что пережитые странствования в Сирии, Палестине, Греции, Италии и Северной Африке, а далекие

иблизкие вместе с тем воспоминания о северной родине, о северных лесах Обонежья и Приильменского бассейна, где прошли золотые года первой юности.

Но вот тихая, стройная, чарующая мелодия пронеслась в тишине ночи, и невидимый пернатый певец оживил своею ликующею трелью заснувшую землю. То не была песня нашего родного соловья северных лесов, но те же родные звуки, тот же малиновый напев, те же чарующие сердце, захватывающие дух мотивы послышались мне и в звуках певца Гадамеса, и я забыл о том, что нахожусь в Сахаре, во многих сотнях верст ото всяких следов цивилизации. Невольно мне еще живее и образнее припомнились наши северные майские ночи, наши северные леса, пропитанные запахом земляники, грибов, сосны и березовой почки с их доброю феей — майским

соловьем.

«Бул-буль (буль-буль по-арабски значит всякая хорошая певчая птица, но чаще всего это слово применяется к соловью) поет так хорошо, потому что любит розу

185

V

огда я проснулся на утро, туарега уже не было Ǘу нашего костра: он ушел еще до зари в пустыню.

Мы не торопились вставать, потому что нам не предстояло перехода по раскаленной пустыне; нашу последнюю стоянку отделял Гадамеса, прекрасный оазис, вмещавший в себе всю флору Сахары и на-

считывавший сотни тысяч пальмовых деревьев. Роскошный источник, бьющий из земли у города,

наполняет весь оазис при посредстве каналов, расходящихся от него во все стороны. Следуя по этим последним, мы шли до самого Гадамеса и его источника, лежащего между двумя грядами дюн Ерга и Эйдене на большой караванной дороге от Средиземного моря к таинственной Нигриции.

Весело было пробираться по оазису после страшно утомительных переходов в пустыне, слыша журчание воды в каналах, вдыхая аромат зелени, любуясь прекрасными абрисами стройных пальм, рельефно выделявшихся на ярко-голубом фоне неба, следя за движением, царящим вокруг и наблюдая жизнь кипящую всюду, где есть зелень и вода. Потомки древних гарамантов, ливо-

187

ð ò õûøāõõò

эфиопов, ливоегиптян стали попадаться на нашей дороге и приветствовать гортанными берберскими выкрикиваньями наш караван и старого Ибн-Салаха; все проходившие и встречавшиеся с изумлением посматривали на меня, хотя я, по правде сказать, мало отличался от любого гараманта, эфиопа или бербера, потому что яркий, ослепляющий свет и солнечные жгучие лучи

вСахаре придали моей коже такой насыщенный брон- зовато-темный цвет, что, я думаю, в Европе этнограф принял бы меня за краснокожего или фуллана, во всяком случае за обитателя Востока.

Местами на пути встречались среди зелени древние развалины, говорившие о прежнем величии столицы великого царства Гарамантов, заходившего далеко в Сахару и оставившего наиболее следов в великой пустыне. Предания туземцев говорят что Гадамес основан еще Авраамом, не нашедшим нигде в мире лучшего места. Позднее тут стоял третий римский легион Августа, державший в страхе всю Сахару, в те времена бывшую не такою бесплодною ужасною пустыней, но с течением времени древний Цидамус пал, и Амру бен-Аааси водрузил знамя ислама в Сахаре. К вечеру того же дня мы были

вГадамесе, называемом сердцем Северной Сахары. Еще не доходя до города, мы были встречены толпой

гадамесцев в белых покрывалах, как у туарегов; они с радостными дикими криками бросились к нашему небольшому каравану и приветствовали старого Ибн-Салаха, державшегося теперь на верблюде с таким достоинством, что я в первое время недоумевал, что бы могло значить

188

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

такое преображение; даже Нгами встречал своих друзей, таких же черных как и он сам, и только европейский путник был одинок среди ликующей толпы полудиких гадамесцев. Разузнав видно от Ибн-Салаха обо мне все, что можно было выпытать у старика, умевшего держать язык за зубами, многие из толпы подошли и ко мне и окружили моего верблюда; одни вели его за уздцы, другие гладили его взмыленные, пропотевшие бока, третьи гладили меня самого, и вообще редко кто воздержался от того, чтобы хотя пальцем потрогать «могучего адхалиба» пришедшего из «проклятых франкских стран фои (севера)». В знак своего звания пучки собранных целебных трав я вез впереди себя на седле, чем и привлекал общее внимание. Наше вступление в Гадамес, столицу гарамантов, таким образом, было довольно торжественно и произвело известную сенсацию в городе видящем европейцев по одному в несколько лет.

Ничем не поражает Гадамес путника, привыкшего путешествовать на Востоке. Нагроможденные в хаотическом беспорядке каменные здания, часто в 3–4 этажа, с окнами обращенными во двор, с плоскими террасовидными крышами, сообщающимися одна с другою, крытые, защищающие от жгучих лучей солнца улицы, масса пальмовых плантаций, огороженных стенами, фонтаны на площадях, две-три мечети, базар со множеством лавок и ремесленных заведений и пестрая толпа с полуприкрытыми лицами, преобладающего темного цвета, — вот общая физиономия этого первого города великой Сахары. Я не буду описывать подробно своего

189

ð ò õûøāõõò

пребывания в Гадамесе, знакомства с его интересными обитателями, чистыми берберами, своей врачебной практики, а перенесусь опять в пустыни, страну туарегов, не любящих и посещать городов, не только жить в них. За Гадамесом во все стороны, исключая север, идет необозримая страна, где царит один таргви на своем верблюде, не зная никаких законов, ни божеских, ни человеческих. Уже в Гадамесе нет юристов и закона; Коран правит всем, а еще шаг дальше в Сахару — и там уже правят только совесть и неписаный закон, к счастью стоящий высоко среди туарегов еще с незапамятных времен.

С помощью Ибн-Салаха, бывшего в восхищении от моих врачебных познаний и сделавшегося настоящим моим другом, я предпринял несколько экскурсий в окрестностях Гадамеса. Как бы далеки они ни были, старый Ибн-Салах всегда считал своею священною обязанностью сопровождать меня с верным Нгами, которого он любил более всех остальных своих слуг.

Главным предметом моих экскурсий были туареги аждер, блуждавшие в окрестностях Гадамеса. Часто эти туареги в оазисах живут даже полуоседлою жизнью, занимаясь тем или другим ремеслом, но большинство стоит лагерем в излюбленных местах пустыни. На плато Дхахар, к востоку от города,туареги, приходящие из Сахары, стоят постоянно, образуя нечто вроде предместья, а за плоскогорьем Эль-Хомра и песчаными дюнами Эйдене идет настоящая страна туарегов, где они носятся на своих верблюдах скорее, чем арабы Геджаса на своих чистокровных скакунах, по шири родных каменных пло-

190