В подземных пещерах Иудеи

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

Изумительна деятельность этого вечного странника, этого первого путешественника в мире, вечно скитающегося сам, друг в необозримой пустыне, которая ему становится так же знакомою, как земледельцу его поле или леснику участок его леса... Как ни однообразен местами рельеф Сахары, но туарег не потеряет никогда в ней дороги: земные, воздушные и небесные признаки одинаково руководят им в пути. Не только одинокая дюна или холм песку — гур, но даже пучок жалкой травки, вроде альфы, или дрина, или кусточка тарфы, служат для него верными вехами, как и побелевший скелет верблюда, падшего в изнеможении на переходе через пески. Направление ветра, бег облаков, полет птицы, не говоря уже о солнце, луне и звездах, ведут туарега лучше карты и компаса. Несмотря, однако, на такое обилие вспомогательных средств для ориентировки в пути, бывают случаи, когда никакая острота чувств, никакая наблюдательность не помогут номаду, например когда приходится мчаться по Сахаре в непроглядную тьму или песчаный ураган, сметающий на пути целые горы песку. Но и тогда не теряется туарег, быть может руководящийся чутьем, как лучшая ищейка. Нечего и говорить, что этим чутьем, наравне с высшею остротой чувств возможною для человека, обладает туарег, вечно находящийся на тропинке войны, как говорят такие же воины, вымирающие индийцы Северной Америки. Сын пустыни различает за целую версту на песке прыгающего тушканчика или фенека, животных песчаного цвета, которых европеец может не отличить на десятке сажен;

161

ð ò õûøāõõò

нос туарега, быть может, не различает тонких ароматов, но зато слышит запах травы и воды так же хорошо, как

иверблюд, а его, по всей вероятности, немузыкальное ухо различает и шорох ползущего по леску насекомого,

ишлепанье мозолистых ног верблюда, которое слышит он на далеком расстоянии, когда самого корабля пустыни еще не видать.

При таких острых чувствах разумеется ничто не скроется от туарега в пустыне, а при его сметливости

исообразительности он по оставленным следам прочтет более чем самый опытный сыщик по corpus delicti. Посмотрите на туарега, когда он изучает верблюжий след, что составляет его специальность. Еще точнее и вернее, чем краснокожий, по следам он скажет вам, кто прошел

ипроехал — свой или чужой, туарег или араб, мавр или европеец, мирный ли караван или шайка грабителей, спешил ли путник или подвигался, не торопясь, куда

иоткуда направлялся он, как нагружен был верблюд

имногое другое прочтет туарег по одному следу корабля пустыни. Проверьте на деле слова его — и вы увидите, что он не ошибся, потому что опытный глаз таргви не ошибается в подобных мелочах.

По отъезде таинственного всадника мне как-то не спалось, и я пошел прогуляться вокруг нашей стоянки. Черный полосатый шатер наш слабо освещался багровым пламенем, дым которого разъедал глаза близко сидевших к нему; старый Ибн-Садах укладывался спать; на смену ему вышел слуга его, Нгами, добродушный негр матово-черного цвета, родом из Кано. Шесть наших вер-

162

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

блюдов, облегченные от ноши, несколько поодаль от костра сонно пережевывали клочки альфы, кое-где покрывавшей склоны красновато-желтых дюн. Картина нашего становища была самая обыкновенная, особенно если прибавить, что фоном ее служили безмолвная, тонущая в полумраке пустыня, да темно-голубое небо с тысячью звезд, смотревших на землю, да слегка зубчатый горизонт недалекой цепи песчаных дюн. Хурд-эль- Этель (Тамарисковая гора), огромная одинокая дюна нагроможденного веками леску, высилась к северу от нашего становища, тогда как на юг шла не ровная, но и не сильно взволнованная поверхность гамада, спускающаяся по направлению к оазису Гадамеса.

Обойдя вокруг своей стоянки и осмотрев верблюдов, я начал подыматься по склону небольшой дюны, сажен в 25-30 высоты. Черный Нгами как тень следовал за мною, крадучись, словно змея, по моим столам; только шелест травы показывал его недалекое присутствие.

—Что тебе, Нгами? — спросил я своего спутника.

—Верный пес следует за своим хозяином, а преданный слуга идет следом за своим господином, — отвечал он, стараясь сделать ласковую улыбку на своем черном лице, что ему удавалось всегда с таким успехом. — Ты знаешь, хаваджа (Господин, ваше благородие — поарабски), в эту ночь у нас был у палатки храбрый Татрит- тан-Туфат, который приезжал спросить Ибн-Салаха, зачем он ведет франка в страну туарегов. Старый хитрец не открыл всей правды страшному таргви; он не сказал того, что ведет тебя к себе в Гадамес, говорил только, что

163

ð ò õûøāõõò

сопутствует тебе при сборе afalethle (фаледлец, из рода Hioscyamus, страшно ядовитое, но и целебное растение Сахары) и других целебных трав пустыни. «Да будет благословен час прихода адхалиба-Франка в нашу страну, — отвечал Туарег на слова Ибн-Садаха, — пусть земля и песок напоят травы своею целебною силой и мощью... Адхалиб всегда будет желанным гостем в стране туарегов...»

Слова знаменитого Дюверье относительно врачебного сословия были почти буквально повторены первым встречным туарегом, всегда смотрящим подозрительно на европейца вторгающегося в его владения. Разумеется, Нгами своими словами успокоил меня совершенно, и я быстро начал взбираться по склону дюны. Хотя она

исостояла более чем наполовину из сыпучего песку, который был нагроможден здесь страшными бурями, свирепствующими в Сахаре целую треть года, тем не менее взбираться было нетрудно: песок не обваливался, нога не увязала, так как длинные корни растений укрепляли слегшийся песок. Растения еще более, чем животные, в Сахаре должны выдерживать борьбу за существование

ипотому приспособляться как можно более к условиям жизни в безводной пустыне. Крайняя выносливость, острота и узколинейность листьев, масса колючек, способствующих более энергичному излучению, и длинные корни — вот и все, чем может бороться растение, живущее в дюнах Сахары. Эти-то ветвистые корни, глубоко буравящие лесок дюн, отлично поддерживают их скло-

164

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

ны от обсыпания, и вот почему дюны сравнительно стойки, хотя бы и состояли из сыпучих песков.

Нгами перещеголял меня, и не успел еще я достигнуть вершины гура, как мой негр уже энергично прикладом своего ружья разбивал на ней двух свернувшихся в клубок змей. С вершин песчаной дюны можно было бросить взгляд вокруг на сонную пустыню, на область уходящих к северу песков и на наше становище, скрывавшееся за клубами дыма.

Тихо и торжественно было все кругом. Ни звука, ни движения. «Молчит пустыня, но в этом полусне и тишине мне слышатся исходящие из глубины моей души громкие отголоски, хор тысячи голосов... То неизъяснимые аккорды вечного безмолвия! Каждая песчинка говорит своими словами. В эфире носятся пестрые мелодии,

иесли призадумаешься немного, слышишь как они вторгаются в душу, наполняют ее...» Так поэтически передает Фелисьен Давид тихое ночное безмолвие пустыни...

Uns ist das Licht das aus dem Aether in seiner Strahlenkrone blitzt, uns ist die Wolke in der Raume, der Renner uns, der keucht und schwitzt. Uns ist der Sand das Schlummerkissen, auf dem wir ruhen sorgenlos, uns die Gestirne, die von oben herschau’n aus ihren Himmelsschooss...

(Для нас сияет из эфира в своем лучезарном венце свет, для нас бегут в беспредельном пространстве и облака,

ивзмыленный пеной храпящий бегун. Нам служат мягкою подушкой песок, на котором мы отдыхаем, не зная заботы. На нас смотрят сверкающие с высоты небесного свода созвездия.) Прекрасные прочувствованные слова

165

ð ò õûøāõõò

поэта, которые может понять только тот, кто сам бывал в пустыне и проводил длинные ночи под одним небесным покровом! Да, нет ничего прекраснее темно-голубо- го неба, мерцающего тысячью и серебристых созвездий и обнимающего землю, уснувшую во мраке ночи со всем тем, что движется и копошится на ее поверхности.

Очарованный окружающею обстановкой, несмотря на то что приходилось видеть ее десятки раз, я уселся на вершине одиноко возвышающейся дюны. Верный Нгами поместился у ног моих, словно сторожевая собака. Долго мы молчали оба, как бы не желая нарушать своим разговором спокойствия ночи, пока Нгами не прервал молчания.

—Благородный господин, — говорил он, — не знает многого, потому что он родом из далекой страны франков; ему знакомы и небо, и земля, и травы, и камни, и целебные силы природы, во пусть он послушает слов черного глупца, который никогда не говорил неправды.

—Говори, добрый Нгами, — отвечал я, видя что негру моему хочется беседовать, — выскажи все, что у тебя на душе, я готов слушать каждое твое слово, потому что люблю твои речи.

Сильно польщенный, Нгами улыбнулся во все свое широкое лицо, вынул небольшую трубку, закурил ее и, подав мне наперед курнуть раза два-три, как то полагается по восточному этикету, принялся наконец сам пускать кольца душистого дыма, сопровождая это изложением автобиографии.

166

òяюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

—Бедный Нгами, — начал он, — родился в Кано, далеко в Сахаре, за горами Ахаггар, куда не заходят таргви. Мой отец был очень богат, имел много домов и вел караванную торговлю в пустыне; много наемников ходило с его верблюдами и в Тимбукту, и в Рат, и в Феццая, но он берег юного Нгами — своего единственного сына, которому прочил в жены прекрасноокую Джемму. Но Нгами было тесно в одном Кано, и он захотел попытать счастья в караване отца и заслужить любовь своей невесты трудами и подвигами. Целые два года Нгами на своем быстром как ветер верблюде гулял по Сахаре и даже побывал в Триполи; как раз на пути к Рату в горах напали на наш караван кровожадные ахаггары. Наемники мои бежали, крови было пролито немало, все товары мои были разграблены, и я сам остался во власти самых жестоких из туарегов. Ты еще увидишь, господин, немало таргви в пустыне за Гадамесом, но тех ты не бойся — они не любят проливать крови, они настоящие благородные потомки Ацджер (Ацджер — северные туарег,

аАхаггар — южные, обитающие в центральной горной группе Сахары.). Богатый, сам прежде владевший невольниками, Нгами стал рабом последних из людей, мзабитов (мзабиты группа берберов в Алжире сомнительного происхождения), пока не ушел в Гадамес, где у доброго Ибн-Салаха он работает в пальмовом саду. Никогда больше не увидит Нгами родного Кано, где уже давно умерли и его отец, и его прекрасная Джемма, и два брата по отцу, тоже изрубленные туарегами.

167

ðò õûøāõõò

Счувством понятным только этнографу, я слушал живую страничку из истории рабства, доныне еще процветающего в Средней Африке и Судане. Свободолюбивый, гуманный, всосавший понятие о равенстве с молоком матери, туарег в Сахаре поддерживает рабство; чрез его руки проходит ежегодно не одна сотня черных рабов, идущих с берегов Нигера и таинственного озера Цад. Часто туареги, в особенности горцы, делают даже набеги на пограничные оседлые эфиопские племена, откуда захватывают черных рабов и влекут их за собой в пустыню, где сбывают свой живой товар в промышленных и торговых центрах Сахары, вроде Рата, Тимассинина, Иделеса, Ин-Салаха или Гадамеса.

— Что же братья твои не мстят грабителям-туаре- гам, которые врываются в самые дома ваши и крадут вас, как овец, из среды родных и друзей? — спросил я сильно задумавшегося Нгами, у которого на глазах навертывались слезы.

— Где же нам справиться с кровожадными хищниками! — отвечал он. — Ударом сабли туарег может рассечь противника с головы до пояса или перерубить пополам; на одном копье своем он в силах насадить двух-трех наших мирных воителей. Нет, не нам, благородный господин, воевать с туарегами, когда сам Алдах отдал нас им в обиду.

Рассказ старого Нгами сильно подействовал на меня, и весь вопрос о рабстве со всеми его деталями встал пред моими умственными очами. Давно уже, казалось, мир освободился от рабства; благородные Беккер и Гордон

168

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

(недавно погибший герой Хартума) уничтожили его даже в дебрях Судана, и только в Сахаре, да в Средней Африке, да кое-где еще негласно на Востоке покупка

ипродажа живого товара идет ходко, потому что тут еще не властна рука европейца. Федерация Конго в центре Африки и благородные усилия французов проникнуть чрез Сахару в Сенегамбию и к Нигеру должны положить предел этой позорящей мир торговле. Разумеется, не скоро еще человечество дождется Транссахарской железной дороги, на один проект коей Франция потратила столько сил и золота; быть может, и не суждено никогда будет соединить Алжир с Сенегамбией или Нигером, но все-таки подвигающаяся по этой реке с юга, а из Алжира и Туниса с севера цивилизация должна искоренить рабство и в Сахаре, чего бы то ни стоило, как она искоренила его в других местах.

Более часу проболтали мы с Нгами на вершине дюны и не заметили, как заалел восток, а зубчатая линия дюн на горизонте засверкала пурпуром и огнем. Тень начала сбегать с лица спящей пустыни и как бы расплылась в чистом воздухе Сахары, одной из чистейших атмосфер в мире. Я спустился с Нгами к своему становищу

ичасика полтора соснул на разостланном плаще, уже не думая ни о скорпионах, ни о змеях, которые бежали при наступлении утра в свои норы, как исчадия мрака при победе света.

Скоро разбудил меня старый вожак, уже снарядивший верблюдов в поход, и мы двинулись к Гадамесу, не глотнув ни одной капли воды, потому что испортившею-

169