В подземных пещерах Иудеи

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

гих жизней погубил таинственный ужасный сфинкс, много смелых путников, хотевших проникнуть в его тайны, он поглотил в своей неизмеримой пучине мертвых песков, безжизненных скал и бесплодных площадей — гамада.

Но с течением веков туманы, застилающие Сахару, проясняются, завеса, скрывающая действительность под покрышкой басни, как чело богини Нейт в Саисе, спадает, Сахара перестает быть сфинксом, предлагающим роковые загадки, и уже начинает принадлежать науке. С разных сторон вторгаются в нее смелые путешественники, не боясь ни смерти, ни лишений, зная что каждый из них внесет свою лепту в сокровищницу человеческого ума. Имена Калье, Ленга, Барта, Дюверье, Нахтигалля, Родьфса и др. надо поставить в число величайших героев науки.

Но как ни велика Сахара, занимающая пространство больше всей Европы, она принадлежит к огромной зоне песков которые опоясывают Старый Свет от берегов Атлантического океана до центральных областей Китая, продолжаясь чрез пустыни Ливии, Каменистой

иПустынной Аравии, Персии и Турана. В этих пределах, занимаемых великими пустынями, царит камень

ипроизводное от него — песок, преобладает смерть над жизнью, которая чужда пустыне и вторгается сюда только благодаря могучим силам своего приспособления. Раз вторгнувшаяся сюда жизнь пускает ростки и, несмотря на ужасающие условия борьбы за существование, все-таки выживает, хотя и носит на себе отпечаток пережитой колоссальной борьбы.

141

ð ò õûøāõõò

Эта зона выработала свой особенный животный

ирастительный мир, который смело может быть назван флорой и фауной великих пустынь. За животными и растениями пришел сюда и человек и сумел поселиться так прочно и устойчиво, что стал считать пустыню своею родною матерью. В Сахаре, этой величайшей и самой ужаснейшей изо всех пустынь в мире, всего рельефнее сказалось торжество жизни над смертью.

Мы, европейцы, любим сравнивать пустыню с морем, но сын пустыни, бедуин, туарег или монгол, не знает моря, и для него нет на земле ничего такого, с чем бы он мог сравнить свою родину; только в бесконечном просторе неба, расстилающегося над землей, он видит подобие пустыни. «Только голубое небо со своими бесчисленными звездочками безбрежнее и однообразнее пустыни», — говорит бедуин; «Только на бесконечном просторе небес мог бы прожить туарег со своим верблюдом, если не было бы пустыни», — поет песня обитателя Сахары.

Как ни мертва пустыня, но небо еще тише, однообразнее и мертвее ее, потому что небо Сахары вечно ясно

ине омрачается туманами и облаками. Оно словно приноровилось к объемлемому им морю песков и, заключив его в свои голубые кристальные своды, замерло неподвижно со всеми своими светилами над заснувшею пустыней. Великая Сахара спит непробудным сном, как каменный сфинкс на границе ливийской пустыни, спят ее бесконечные пески, бесплодные горы, безжизненные каменные поверхности, и только в оазисах, в этих бьющихся пузырьках пустыни, с удесятеренною энергией кипит

142

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

жизнь, засыпаемая песками, да кое-где среди смертного покоя мертвой природы пробивается мерцающим огоньком, трепещущею искоркой, энергический субстрат жизни, сведенной на минимум.

Можно сравнивать Сахару и с морем, и с небом, и со шкурой пантеры, на желтоватом фоне которой разбросаны темные пятна-оазисы, как это делал Птолемей; но все эти сравнения не передают даже в общем верной ее картины. Напрасно в наших учебниках географии поверхность ее рисуется такою ровною, как водная гладь; напрасно поэтически рисуют картины безбрежного моря песков и сравнивают его с океаном, описывая песчаные бури, смерчи, волны, оазисы вместо островов и караваны верблюдов вместо корабельных эскадр: все это не дает полного представления, потому что сравниваются два понятия несовместимые. Рельеф Сахары вовсе не так однообразен, чтоб его сравнивать с водною гладью; в целом он вовсе не представляется бесконечною ширью песков, уходящих за горизонт; напротив, он

вобщем так же разнообразен, как и любая поверхность на земле, и, конечно, разнообразнее наших южных степей иди тундр севера.

Правда, степь живее пустыни, но тундра мертвее ее;

впродолжение большей части года и я, побывав и в лапландской тундре, и в Сахаре, предпочел бы эту последнюю, несмотря на все ужасы, связывающиеся с представлением о безводной пустыне. Дайте тундре африканское солнце, а пустыне — воду, и они сравнятся между собой. Первая превратится в прекрасную прерию или сильву,

143

ð ò õûøāõõò

так же как и вторая. Болота Амазонки и Миссисипи — та же тундра с тропическим солнцем, а райские уголки Средней Африки, области самой богатой в мире относительно флоры и фауны, — продолжение тех же геологических формаций, которые залегают и на всем пространстве необъятной Сахары.

И громадные дюны — целые горы песку, и песчаные моря, и колоссальные горные массы, и еще более огромные плоскогорья — гамада, и луговины, и оазисы, и уади или ложбины высохших рек, некогда протекавших в Сахаре, а на севере еще ряд соленых озер-болот, единственных в мире по своей оригинальности, бороздят рельеф великой пустыни. Кому не известен колоссальный по замыслу, но нелепый по исполнению проект затопить Сахару, который родился, как Deus ex machina, из маленького проекта Рудера ввести воды Средиземного моря

вчасть Северной Сахары и залить ими ряд полувысохших озер — шотт Туниса и Алжира. Гора родила мышь, и проект энергичного поборника и автора мысли о затоплении шотт и образовании внутреннего моря на юге Алжира до сих пор еще не выходит из области академических соображений и практических предрешений.

Никогда Сахара не представляла огромного внутреннего моря Африки, никогда она и не будет залита по той простой причине, что она почти вся выше уровня океана и ее центральные горные массы так велики что

втечение нескольких месяцев покрыты снегом. Сахара и снега — понятия на первый взгляд несовместимые, но великая пустыня представляет и не такие сюрпризы че-

144

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

ловеку, знакомому с ней только по учебникам географии. Песчаные горячие ветры и смерчи, страшные грозы и ужасающие жары, подобных которым нет нигде в мире, с одной стороны, и морозы со снегами — с другой, все это характеризует климат великой пустыни, словно созданной для того чтобы представлять самые ужасающие контрасты.

Сахара создана для туарега, вот смысл легенды, рассказанной нами в начале очерка; с точки зрения ее обитателей, может быть это и верно, но мы можем, перефразируя сказанное, с большею вероятностью сказать что туарег создан для Сахары, которая без него была бы необитаема. Позже мы увидим, при каких условиях живет этот истый сын пустыни, достойный назваться этим именем еще более, чем бедуин или монгол, и тогда нам станет понятным и смысл сахарской легенды, и наша ее перефразировка.

Я проводил аналогию между тундрами приполярных стран и великими пустынями; теперь попытаюсь провести ее между самими обитателями далекого Севера и притропических стран. Условия жизни тех и других ужасны; тяжелейших нельзя встретить нигде на земле, а между тем расы эти могут считаться в числе самых здоровых. Вирхов может считать лопарей вырождающеюся, деградированною расой, но, даже допуская это, из обитателей Крайнего Севера у нас остаются исландцы, норвежцы, самоеды, вогулы, остяки, якуты, камчадалы, эскимосы, хотя в большинстве и невысокого роста, но все коренастые, широкоплечие, способные переносить та-

145

II

бстоятельства моей кочевой жизни привели меня Ǜиз пустынь азиатских в великую африканскую пустыню — страну туарегов. После неудачной попытки проникнуть в глубь Сахары из Триполи и Феццана путем Нахтигадля и Рольфса, остановленный

брожением, вызванным успехами лжепророка-махди в Судане, я решился пробраться к желанной цели чрез Тунис и Алжир, чрез Уарглу, ворота великой пустыни, по пути экспедиции Флаттеоса, которая в феврале 1880 года была изрублена туарегами. На той же дороге погиб недавно и Дюпере. Несмотря на это, я избрал путь чрез Уарглу, названную воротами Сахары еще ИбнХалдуном, потому что из этого французского поста, дальше всех уходящего в пустыню, легче всего было не только проникнуть в пустыню, но и снарядиться в далекий путь.

Памятуя кровавую судьбу спутников Флаттерса, отправившегося в пустыню в качестве пионера цивилизации со специальными целями, чего он и не скрывал, я снарядился в Уаргле так тихо и незаметно что в скромном путнике, отправлявшемся в глубь Сахары с шестью

147

ð ò õûøāõõò

верблюдами и тремя человеками, никто не мог заподозрить даже шпиона, которых так ненавидят ревнивые к своей свободе и пустыне туареги. Только одна молва, пущенная мною умышленно, пошла обо мне далеко в Сахару, та самая, которою я гарантировал себя и в предшедшие путешествия по Востоку. Положившись в этом случае на слова знаменитого Дюверье, несколько лет пробывшего в Сахаре, что особа врача считается священною среди туарегов великой пустыни, я облекся всеми атрибутами врачебного достоинства. Не на вессоновские револьверы и берданки, которые могли меня спасать от трусливых арабов, и не на счастливую звезду свою я понадеялся, отправляясь в глубь земель, где европейца недоверчиво встречает свободный сын пустыни, а на свое «священное» звание и на свою походную аптечку, которой запас я увеличивал собирая душистые травы Сахары.

Скромный путешествующий адхалиб (врач) мог легче проехать по стране туарегов чем хорошо вооруженная экспедиция вроде несчастной миссии Флаттерса. Я хорошо знал что не фанатизм и не жажда крови были причиной гибели Дюпере и Флаттерса, а та безграничная любовь и ревность с которою охраняет туарег ото всякого покушения свои родные пустыни и свою золотую свободу. Вера в слова знаменитого путешественника и надежда на свое звание и уменье обращаться с пылкими сынами Востока не обманули меня, и я пробрался счастливо в Гадамес, один из центральных бьющихся пу-

148

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

зырьков Северной Сахары и делал безопасно экскурсии вокруг него, проводя целые дни с туарегами и не видя не только ни одного угрожающего жеста, но не слыша даже обидного слова от обитателей пустыни. Пока я был один со своими двумя иди тремя проводниками, я пользовался полною безопасностью и даже расположением со стороны некоторых обитателей Сахары; но едва я примкнул к каравану шедшему из Гадамеса в Триполи, как подвергся такой опасности которая заставила меня вернуться назад, о чем расскажу в конце своего очерка.

Никогда не забыть мне тех дней которые я провел в Сахаре среди верных сынов ее, туарегов, таргви, как их называют арабы. Живо помнятся мне и переходы по необозримой пустыне, и ее песчаные горы, и оазисы, и самум, и одинокие колодцы, и тихий Гадамес затерявшийся в песках, но всего живее, всего рельефнее обрисовывается в моем воображении поэтический образ царя великой пустыни — туарега Сахары.

После четырнадцатидневного перехода от Уаргды, где мы оставили за собой последние следы цивилизации и вверились необозримой пустыне, мы выходили из области великих дюн, и недалеко уже были пальмы Гадамеса, бывшего для нас обетованною землей, куда стремились все наши помыслы и надежды. Дня через два мы должны были уже отдыхать под пальмами этого прекрасного оазиса, вмещающего в себе всю флору Сахары, а до тех пор, как и прежде, нас ожидал ночлег среди песчаных дюн Ерга, покрытых кое-где жалкою полувысох-

149

ð ò õûøāõõò

шей травой, напоминавшею бороду дурно выбритого человека.

После трудного дневного перехода, в продолжение

коего мы сделали по крайней мере верст 60—70 на наших быстрых мехари (так называются арабами верхо-

вые верблюды, архелаамы туарегов, лучшие бегуны пустынь), которых можно достать только в Сахаре, мы лежали в изнеможении на своих плащах, наслаждаясь легкою прохладой, сменившею дневной жар, когда солнце склонилось к зениту. Как и в прежние путешествия по Востоку, мой караван был невелик: шесть верблюдов и четверо всадников, со мною включительно, вот и весь наш караван, быстро двигавшийся по песчаному морю дюн Ерга в направлении от Уарглы через Аин-Тайба к Гадамесу. Многоумный Ибн-Салах, старый воробей пустыни, вел меня к себе в Гадамес как гостя и желанного врача, в искусство которого он питал великую веру, надеясь что едва появится франкский адхалиб, как у сыновей его, составлявших гордость старого Ибн-Салаха, затянутся долго мучившие их язвы на ногах. Под крылышком такого вожака мне бояться было нечего, и я, несмотря на все лишения, безводие, страшные жары и песчаные ветры, часто дувшие во время пути, быстро подвигался вперед, не заботясь особенно о завтрашнем две, потоку что Ибн-Салах рассчитал все, зная, где и что можно достать на пути, и памятуя пословицу: «Кто уповает на Аллаха, тот не будет оставлен: мудрый человек жнет свой хлеб даже на скалах и на песке и не ждет помощи от летающей птицы».

150