В подземных пещерах Иудеи

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

хеллена, который, сидя недалеко от меня и сдвинув немного более покрывало с носа и со лба, поглядывал с чувством самодовольства то на меня, то на веселящуюся молодежь, уже разошедшуюся вполне.

Тихо, плавно, но не особенно грациозно кружились молодые туареги; их пляска была не то что страстно порывистая и порой бешеная пляска арабов, которую мне не раз приходилось видеть в Сирии и Египте, а напоминала скорее неклеящийся русский хоровод. Но вот круг разорвался, и все вертевшиеся расселись по средине круга, болтая между собой; не одна пара черных глазок искрилась, не одно порывистое движение скромной туарегской девушки выдавало ее чувства к тому или другому из молодых воинов, увивавшихся вокруг нее. Бедные дочери пустыни и не подозревали, что за ними так зорко наблюдает дерзкий франк, по-видимому углубившийся в пускание душистых вьющихся колец дыму и в беседу стариков, говоривших о войне. Часто ненароком ловил я на себе быстрый взгляд той или другой востроглазой туареженки, но не подавая вида, сидел неподвижно, как индийский кумир, причем глаз, привыкший наблюдать может видеть все совершающееся вокруг между тем как другие и не подозревают его шпионства. Порой я сидел, вполне обстреливаемый перекрестным огнем черных глазок, и ловил в них и любопытство, и уважение, и страх, и даже более симпатичное выражение.

Черные слуги принесли между тем пирующим асинко — это национальное блюдо туарега, каша сваренная из хлебной муки, ячменя и злака toullult, а также мясо

211

ð ò õûøāõõò

сжаренное на камнях с горькими душистыми травами пустыни, кислое молоко, сушеную саранчу, смокв, фиников и некоторые овощи, привезенные имрадами на фантазию их хозяина. Подношение яств начиналось всегда с меня и Ибн-Салаха, а потом обходило гостей, и только

вконце концов приходило к хозяину и к его прекрасной дочери, которая снова направляла то или другое блюдо

вмою сторону, словно считая меня голоднее всех.

За едой, разрывая крепкими пальцами жареное мясо, Ахарахеллен оживился как-то особенно: глаза его блестели удовольствием и язык работал без устали, рассказывая о похождениях и охотах на львов, доставивших Ахарехеллену самое почетное имя в пустыне. Мало, разумеется, понял я из слов туарега, но когда Истребитель Львов узнал от Ибн-Салаха о том, что и скромный европеец, сидевший в кругу пирующих гостей, тоже бывал на львиной охоте, Ахарехеллен, в знак уважения к собрату по охоте, привстал и подошел ко мне, переваливаясь грузно, как утка. В одной руке его был лучший кусок мяса, а в другой, какой-то предмет вроде амулета, который он мне в поднес на память. Отказаться было нельзя, и я с благодарностью принял подносимое, поспешно отблагодарив туарега небольшим перочинным ножиком, очень ему понравившимся. Обменявшись подарками, мы сели рядом, и хор юношей запел хвалебную песнь в честь львиной охоты и людей, убивавших льва.

Немного уже теперь даже среди немвродов Сахары таких, которым доводилось бы не только что бивать, а хотя бы просто видать льва, потому что царь зверей ис-

212

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

чезает повсеместно в Северной Африке, не столько пред грядущею цивилизацией, сколько вследствие тяжелых условий борьбы за существование; вытеснение не только львов, но и других животных Атласа представителями средиземной фауны, все более и более покоряющей Африку, распространяется на всем севере ее и даже идет

впределы Великой Пустыни, выработавшей свои типы флоры и фауны. Сперва пропал варварийский лев из Египта, где его можно встретить не ближе Хартума, затем из Алжира, где со времен Жерара его деятельно истребляли французы, потом из Триполи и Туниса и наконец из Марокко, где представитель варварийской породы еще держится в горных дебрях Атласа. Давно ли еще Жерар истреблял сотни львов в горах Алжира? А теперь возможность стрелять по льву есть завидное исключение, которое выпадает только на долю постоянно кочующего путешественника.

Пока пелись хвалебные песни, Ахарехеллен не без гордости рассказывал о своих приключениях на этой благородной охоте, когда луком и копьем одолевал он страшного хищника. Глядя на мощную фигуру Истребителя Львов, нельзя было не верить его словам, и мне становилось как-то и неловко пред этим Немвродом, одолевавшим льва в честном бою лицом к лицу, а не так, как недавно охотились мы, направив из засады дула берданок

вбеззащитного против наших страшных пуль врага.

Афантазия продолжалась с прежним оживлением. Темно-голубое небо пустыни, доселе ярко блиставшее тысячами звезд, стало бледнее и яснее, светила ночи как

213

ð ò õûøāõõò

бы потухли и потонули в море беловато-синего света, залившего и небо, и пустыню, и трепетавший воздух. Над лагерем веселившихся Туарегов всплыла красавица ночи — луна.

— Афанеор, Афанеор! — закричала крутившаяся девушка и бросилась к дочери Истребителя Львов, имя которой в буквальном переводе означало полную дуну. Когда расступился круг молодых туарегов и туареженок, я увидал красавицу Сахары, стоявшую посередине веселившихся юношей и девиц, всю залитую лунным сиянием. Еще ярче и светлее казалась белая туника, отливавшая как серебро, оттененная ярким, красного цвета, небрежно накинутым на плечи плащом; блестящие серебряные и золотые монеты и монисты на шее, браслеты на обнаженных смуглых руках заблистали еще ярче, как звездочки на темном фоне неба и искорки ее черных очей.

Обращая к луне свои распростертые руки, красавица пустыни запела вполголоса какую-то хвалебную песнь или гимн, исключительно обращенный к светилу ночи.

Хотя туарег и мусульманин, но, как всякий номад, он

в душе прежде всего сабеист и de facto почитает более небо — Адженна, солнце — Тафуко и звезды — Итран,

чем туманного, отвлеченного Амманаи, соответствующего Аллаху ислама. Дух, Идебни, или скорее душа усоп-

шего, вызванная из царства мертвых, везде сущие ге-

нии, Алхин, играют в мировоззрении туарега большую роль, чем навеянные исламом, Анджеллус и Иблин, анге-

лы и черти, и мне понятно было обращение молодой туа-

214

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

реженки к духу-покровителю ночи, Афанеор, проявляющемуся в образе полной яркой луны.

Вслед за молодою певицей подхватил ее хвалебную песнь целый хор доселе кружившейся молодежи, и гимн в честь ночи и ее светила раздался громко в безмолвии пустыни. Дико, нестройно звучало оно в ушах европейца, привыкшего к гармоническим сочетаниям звуков, но звучные голоса, симпатичный тембр некоторых певцов, строго выдержанный такт и верные кадансы заставляли мириться с прорывавшеюся местами дисгармонией. Впечатление этого ночного пения было так сильно, что я забыл на время все, что совершалось вокруг, и отдался всецело потрясавшему все мое существо гимну ночи и луне. Ни дикие стоны пустынной совы, ни безобразный рев верблюдов, порой нарушавший торжественное пение, ни разговор стариков, ни болтовня ИбнСалаха не могли вывести меня из этого состояния. Эта ночная молитва под открытым небом, торжественная обстановка среди пустыни и сотни собравшихся отовсюду людей в становище знатного туарега напоминали мне другие аналогичные случаи во время моих странствований. Мне припомнились фантазии арабов в пустынях Синая, ночные оргии феллахов по Нилу, молитвы и веселье туземцев на Елеонской горе, дикие песни вогулов в заповедных рощах во время их жертвоприношений, даже унылые песни лопарей, рассказы мусульманских ходжей о ночной молитве в долине Муна под Мединой и ночные гимны индусов на берегах священных рек и в таинственных лесах Индостана. Но ни с од-

215

ð ò õûøāõõò

ним из этих ночных торжеств нельзя было сравнить гимн или песнь, которую я услыхал в лагере туарегов Сахары в чудную лунную ночь.

Окончилось пение, и поющие опять разместились в круг, тихо болтая между собой; луна, всплывшая над самым становищем, облила своим матово-серебристым светом живописную группу в белых, синих и красных одеждах. Афанеор сидела рядом со своим храбрым отцом, представляя настоящий центр празднества. Около них восседало несколько стариков, из коих каждому можно было бы насчитать за сотню лет, так как долголетие нередко между сынами пустыни. Их важные лица, полуприкрытые белыми и черными покрывалами, темно-синие одеяния и копья, воткнутые около них в знак их достоинства, — вся эта картина, озаренная луной, так и просилась на полотно

художника; слова же бессильны живописать ее.

Когда смолкло все и фантазия словно приостановилась на время, я прошел с Нгами прогуляться немного за лагерь туарегов. Пятьдесят шагов от костерка Ахарехеллена, и мы были в мертвой пустыне, вдали от шума людского, нарушающего покой чудной ночи.

Кто хочет видеть пустыню во всей ее красоте, когда она представляет наиболее прелести, тот должен провести в ней лунную ночь от заката солнца до утренней зари, не смыкая очей, не в кругу шумного каравана, а вдали от его дымящегося костра. Тогда только вполне он поймет пустыню, насладится видом ее, ужасающим в час полденной жары, и скажет, что тысячу раз прав номад Сахары, когда сравнивает ее не с океаном, а с небом.

216

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

Чувство бесконечного охватит его полнее и сильнее, когда он всмотрится яркою лунною ночью в то беспредельное пространство, где утопают горизонты пустыни озаренные серебристым светом, в ту трепещущую дымку лунного сияния, которым тогда пронизывается все вокруг. Прозрачный, как эфир, как самый свет, чистый воздух пустыни не загрязняется примесями, присущими атмосфере других пространств на земле, стоит недвижимо, насквозь пропитанный сиянием и придает блестящий колорит и безжизненным камням, и песку, и выжженной серой поверхности гамада. Глаз уносится в беспредельную даль, в те светлые сферы, за которыми, кажется, нет ничего кроме света, а за ним вольною птицей несется и самая мысль, не связанная представлениями о времени и пространстве. Древние обитатели Египта поклонялись всеобъемлющему Пространству Пашт, и всепоглощающему Времени, Себек, и олицетворяли их в представлении о пустыне.

«Образ пустыни дает понятие о вечности; освобожденный дух никогда не пугается такого величия; он рвется к свету и стремится изведать глубину бесконечного». Так поэтически говорит поэт, много переживший и много перечувствовавший в пустыне. «Кто был в пустыне, кто созерцал ее безмолвие и беспредельность, тот был близок к созерцанию вечности и Божества», — говорит другой страстный обожатель пустыни. Вследствие этойто большей возможности свободного созерцания и общения с Божеством в пустыню издавна бежали люди, для которых это созерцание было идеалом жизни, вне кото-

217

ð ò õûøāõõò

рого они не знали и не хотели знать ничего. Культ самосозерцания, так же как и сабеизма, выработался в пустынях; из глубины их явились и Магомет, и Будда, Конфуций и Зороастр. Сам Божественный Основатель религии мира и любви искал уединения в пустыне пред подвигом Своего служения.

На почве пустыни, как чудное прозрачное марево, родилась и арабская сказка, которая на своих воздушных крыльях так далеко унеслась в мир грез и фантазий, как не могут вознестись даже лучшие умы человечества, скованные рамками будничной жизни со всеми ее мелочами и суетой, с ее рутиной, формой, символом и догматикой... И поэт, и художник, и философ в пустыне найдут все условия для того чтобы напитать свой ум, успокоить взволнованную сомнениями душу; там они поймут, что еще много струн в их сердце может отозваться и звучать, как только, вырвавшись из тесного мира мирской суеты, они погрузятся в безмолвие пустыни, звучащей, по словам поэта, лишь аккордами вечного безмолвия да гармонией, ощущаемою не ухом, а душой.

Как не найдется у художника красок для того, чтоб изобразить это царство света, пустыню, где лучезарное светило дня расточает всю колоссальную силу разноцветных лучей своего спектра на неизмеримом просторе, где ничто не поглощает света, а только отряжает его, где солнечный луч играет всеми яркими красками преломления, не передаваемого земными колерами, так не найдется и у созерцателя слов живописать состояние

218

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

души человека ушедшего в пустыню и погрузившегося в море ее тишины и безмолвия.

Пустыня выработала свой нравственный кодекс, его же не прейдет сын пустыни, кто бы он ни был, араб, туарег иди монгол. Мораль народов пустыни настолько выше нравственности их родичей и земляков, живущих рядом, но вне ее, насколько мораль христианина выше морали юдаизма и ислама. Пока живет тот или другой народ в необъятной шири пустыни, он нравствен и чист; но едва он пришел в соприкосновение с оседлым туземцем, блеск морали его тускнеет и он покрывается тою ржавчиной, тем грязным налетом безнравственности, под которою прячется светлый металл, то лучшее, что сокрыто в каждом человеке, даже закоренелом преступнике и злодее.

Привет тебе, Пустыня, с твоим вечным безмолвием, с твоим необъятным простором, уступающим только небу, с твоими верными, честными сынами! Как недоступна ты плугу и сохе, так недоступен для полной цивилизации и твой обитатель, номад, потому что эта последняя связуется прежде всего с оседлостью, а следовательно, земледелием или промышленностью. Ни того, ни другого не может поддержать пустыня, а потому как она вечно будет пустыней, так и ее обитатель останется навсегда номадом, если только цивилизации, как и жизнь, обладающая даром могучего приспособления, не найдет возможности пробраться и сюда, все покоряя и все пре-

вращая своею силой и умением.

Когда я вернулся из своей прогулки, фантазия уже ослабевала — гости, видимо, уже уставали. Истребитель

219