В подземных пещерах Иудеи

VIII

едолго прожил я среди туарегов Сахары; мой ко- ǚшелек был так скуден что мне нельзя было проникать дальше в Сахару, хотя, под покровительством Ахарехеллена и пользуясь священным званием вра-

ча, я мог бы легко дойти до самого Кано иди Тимбукту. Много мне приходилось путешествовать, но до сих

пор я не встречал народа, который произвел бы на меня большее впечатление, чем туареги Сахары, которые поражали меня как своею выносливостью, своим естественным подбором, так и всеми этнографическими особенностями, отличающими их ото всех других обитателей пустынь Старого Света. Туарег и Сахара мне теперь представляются, согласно рассказанной легенде, действительно созданными друг для друга и взаимно друг друга дополняющими.

Покидая страну туарегов, их широкие гамада и пески, я должен был направляться в обратный путь. Из экскурсии по становищам детей пустыни я вернулся в Гадамес, откуда порешил пробираться к берегу Северной Африки кратчайшим, хотя и не безопаснейшим путем. Несмотря на неудачную мою первую попытку пробрать-

221

ð ò õûøāõõò

ся в Сахару из Триполи, я решил сделать обратный путь из Гадамеса на Феццан и Триполи, если нельзя пройти прямо из Гадамеса на Триполи.

Старый Ибн-Салах устроил мне и это путешествие, прикомандировав меня к большому каравану, шедшему из Гадамеса в Триполи.

Не буду описывать как я прощался с моим хозяином, как неподдельно было горе старого воробья пустыни, которому я успел так понравиться, и с какою грустью расставался я с Гадамесом, затерявшимся в песках и семьей Ибн-Салаха, унося с собой лишь одно воспоминание, что

ив Сахаре я нашел и оставил друзей, лучшее из воспоминаний путешественника, которым он может гордиться.

Ранним вечером наш караван выступал из Гадамеса по дороге на восток, провожаемый всеми жителями города. Более сотни верблюдов и пятидесяти человек составляли его, не считая трех моих животных, меня

иНгами, которого Ибн-Салах посылал со мной до самого Триполи. Верный негр стал мне так дорог, что я не знал как благодарить Ибн-Салаха, потому что без такого преданного человека, как Нгами, я был бы пропащий человек среди огромного каравана. Не только проводником, но и переводчиком служил мой черный спутник (так как я ни слова не понимал по-берберски), а также конвойным, и слугой, и товарищем по путешествию, единственным человеком, с которым я мог побеседовать на пути. Трудно было бы описать организацию нашего каравана, готовившегося сделать переход в целые сотни верст по пустыне, потому что это было

222

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

бы слишком неинтересно; сказку только что ничего не было забыто, все было предусмотрено, все казалось предупрежденным. И воды в бурдюках, и съестных припасов, и оружия — всего было довольно; еще более было, по крайней мере с моей стороны, желания двигаться вперед, несмотря ни на какие препятствия. Но когда мы распрощались с Гадемесом, где я провел столько прекрасных дней и не испытал ни одного оскорбления, а видел лишь ласковый прием, приязнь

идаже почет, когда я сказал последнее прости ИбнСалаху, а Нгами плакал, прощаясь с хозяином, я почувствовал себя совершенно одиноким в беспредельном просторе Сахары, и сердце у меня болезненно сжалось. Не будь возле меня верного Нгами, я был бы близок к отчаянию, что всегда бывает с человеком, заброшенным судьбой туда, где он чувствует себя совершенно предоставленным самому себе и вполне беззащитным против тысячей превратностей, которые стерегут его на каждом шагу.

Ириск предприятия, и грустные предчувствия, что не суждено дойти до намеченной цели, и ряд ужасов

иопасностей — все это рисуется одинокому путнику, плетущемуся вслед за разношерстым караваном полудиких людей, которых видишь впервые и чьи намерения неизвестны. Куда и зачем ты идешь? — подсказывал мне внутренний голос осторожности, воротись пока есть возможность. Иди смело вперед, не возвращайся, шептал другой голос, заставляющий путешественника и во-

223

ð ò õûøāõõò

ина идти вперед, не оглядываясь, ни над чем не задумываясь, хотя бы пред ним была сама смерть.

Два дня вслед за караваном тащились и мы с верным Нгами по Великой Пустыне, идя от Гадамеса на северовосток. Кто не знает Востока, всех условий его жизни, отлившейся в известные формы много сот лет тому назад, всего склада его, сложившегося веками естественным путем, тот не может понять всего того, что заключается для жителя Востока и путешественника в слове «караван».

Это одно слово, один этот звук переносит меня вольною мыслью далеко от родины, под другое небо, под жгучее солнце Востока, и мне нераздельно представляются и пустыня, и миражи, и пальмы, и верблюд, и сам восточный человек, двигающийся с караваном. «Как Ариосто заставляет своих средневековых героев сетовать об изобретении пороха, так точно и Дероглу, сказочный герой турок, желал бы расплодить змей в мозгу того человека, который принес в мир для истребления рыцарства этот черный порошок дьявола. Чем был порох для рыцарства, тем железные дороги и европейские пути сообщения будут для караванов на Востоке». Так говорит о значении каравана один из знатоков Востока, Вамбери. В караване на самом деле вылился весь Восток, в одно и то же время дивно прекрасный, поэтический и апатичный, сонный, умирающий, теряющий всякое обаяние; без каравана нельзя представить себе и Востока, как моря без корабля, а пустыни без верблюда иди пальмы.

Длинною узкою вереницей тянется караван по беспредельной пустыне в безмолвной тишине, словно то

224

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

двигаются тени, а не живые люди. Завернувшись в свои бурнусы и гандуры, поджав ноги иди подогнув колени,

сидят согбенные белые фигуры на горбах дромадеров; «ослабевшие поводья и все более понижающиеся голоса вожатых действуют усыпляющим образом на животных, сгибающих склоненную голову к земле. Удары мозолистых копыт то по мелкому песку, то по хрящеватой почве глухо отдаются в темной дали». Только изредка проносятся над засылающим караваном гортанные крики того или другого погонщика, крепкое словцо, обращенное к верблюду, или безобразный стон, вырвавшийся из многострадальной груди несчастного животного, а лотом опять все тихо, мертво... Лишь как-то уныло и монотонно звучат медные колокольчики, которыми обвешана шея животного для того, чтобы придать ему бодрость и, по-видимому, располагающая их, наоборот, скорее к дремоте.

«Поспешность есть привычка дьявола», — думает сын Востока и спокойно, не считая времени, качается на своем верблюде целые недели и месяцы, погрузясь

всвою ни с чем не сравнимую апатию, в которой он проводит добрую часть своей и без того растительной жизни. «Белая или черная собака все-таки собака, скоро или тихо поедешь, все-таки приедешь, если то будет угодно Аллаху» — вот образчик рассуждений восточного человека, но не туарега пустыни, умеющего ценить время.

Вскоре по выходе из Гадамеса нас застигла песчаная буря, одна из тех, которые так часто бывают в Сахаре,

ввеликой области дюн, служа главнейшею причиной

225

ð ò õûøāõõò

и образования этих последних. Хотя и не впервые испытывал я самум, уже виденный на пути в Гадамес, но картина последней бури была так ужасна и непривычна при виде бедствующего большого каравана, что я не желал бы ее повторения.

Еще до вечера с юго-востока начался довольно сильный ветер, который грозил скоро превратиться в страшную бурю. Голубое, как индиго, прозрачное, как воздух, небо Сахары потемнело, словно грязный, пыльный покров или туман лег на эту чудную блестящую лазурь. Будто следуя за этою грязною пеленой с розовато-багро- выми отсветами, ветер все усиливался до того, что с си-

лой рвал покрывала, спущенные у нас на лицо, и развевал по воздуху наши плащи и гандуры; мешки с водой

сделалась заметно менее и легче, благодаря усиленному испарению. Верблюды наши как-то неровно ступали по твердой, засохшей, истрескавшейся известковой почве, издававшей металлические звуки, словно усиливаемые консонирующими порывами ветра.

К вечеру, когда мы остановились на ночлег и развьючили наших животных, дальнейшее путешествие было бы невозможно, ибо с юго-востока неслись уже такие массы песку, что приходилось опасаться, как бы не заблудиться в песчаном хаосе, наполнившем дотоле прозрачный воздух пустыни, а ветер уже настолько был силен, что не позволял нам поставить палаток, вырывая их у нас прямо из рук. Эту ночь нам пришлось провести без шатров, под одним покровом грязно-серого или свинцово-черного неба, под песчаным дождем, несшим-

226

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

ся с ужасающею силой на северо-запад, сметая все на пути. Глядя на эту страшную массу летучего песку, можно было понять образование дюн Сахары, этих масс нагроможденного песку, форма коих обусловливается как направлением господствующих ветров, так и рельефом местности, подчиняясь, разумеется, еще физическим условиям статики и динамики сыпучих тел, поставленных под влияние таких случайных моментов, какими сопровождается награмождение песку во время сильных бурь.

Эта ночь в пустыне была одна из самых ужасных пережитых мною во время моих путешествий. Ясно я понимал действительную возможность быть засыпанным песками и чувствовал себя вполне беззащитным, игрушкой в руках могучей стихии. Верблюды наши, словно чувствуя беду, несмотря на заросли альфы и дрина, лакомых растений, покрывавших обильно гамада, не шли на пастбище, а легли там, где их разгрузили, около своих грузов и хозяев, тогда как их вожаки, спрятавшись за тюки, поставленные против бури, закрывшись в свои гандуры, в каком-то тупом оцепенении полулежали или полусидели, питаясь слабою надеждой, что всему на свете, а следовательно, и буре бывает конец. Человек в самом страшном положении, среди отчаянных обстоятельств, все-таки льстит себя надеждой; эта последняя, как благодетельная фея, поддерживает его радужные, часто не сбыточные грезы и мечты, а тем самым нередко спасает уже совсем ослабевший организм от конечной апатии и отчаяния, за которыми обыкновенно следует смерть.

227

ð ò õûøāõõò

Укутавшись с годовой в свой плащ, стараясь прикрыться от песку, прорывавшегося в рот, глаза, нос и уши, не то в тупой надежде, не то в полусознательном состоянии, близком к кошмару, но не к нирване, потому что хотя и тупо, а бытие все-таки ощущается, я просидел или пролежал всю ночь. Около полуночи началась гроза, и вся пустыня наполнилась грохотом и гулом, словно от канонады тысячи орудий. Ужасны грозы в Сахаре; я никогда не мог и представить себе, чтобы такая масса электричества была сокрыта в этом прозрачном, как эфир, воздухе, и мне поневоле приходила в голову смелая мысль, что трение песку, несомого ветром с страшною силой, вызывает электрические токи в атмосфере, пронизанной песчаными частицами. Как и везде в природе, круговорот сил и движения всего лучше проявляется в грозах пустыни. Могучая статическая сила, удерживающая частицы каменных пород в их связанном состоянии, разъединяется физическими агентами, теплотой, светом, движением воздуха, переменой температуры, влагой и рядом других условий, и порода рассыпается в лесок. Подъятый огромною потенциальною силой бури в массе, он несется по пустыне, развивая при трении частиц новые статические и потенциальные силы, могущие породить ту массу связанного электричества, которое разражается во время гроз, так обыкновенных в Сахаре.

Страшна была эта ночь; к счастью для меня, но, быть может, к сожалению для читателя, я был в таком состоянии, что теперь не могу передать во всей подробности

228

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

пережитых ощущений той ночи, не могу живописать ночной песчаной бури с грозой в Сахаре всеми теми красками, в каких она является пред глазами несчастного путника, не могущего и думать о сопротивлении стихийной силе, сокрушающей все на пути. В те долгие, казавшиеся вечностью часы хотелось бы не жить, не существовать, погрузиться в небытие, хотя бы исходом из него была незаметно подкравшаяся смерть.

Ялежал, уткнув лицо в дорожный мешок, покрытый дважды обвитым плащом, а надо мною, как и надо всем распростертым караваном, проносились тучи песку, заряженного электричеством, озонический запах коего ощущался и в без того душной атмосфере; надо мною грохотали громы, перекатывавшиеся с одного конца пустыни до другого, и гул их отдавался в металлически консонирующей почве, на которой в ужасе лежали трепещущие путники; свист бури и шум несущегося песку наполнял всю атмосферу тысячами звуков, не передаваемых никакою гаммой и которым в унисон грохотали громы и стонала пустыня, потрясенная страшным космическим явлением.

Яне пытался приподнять голову, чтобы посмотреть на невольных спутников своего несчастия; в те минуты

ичасы каждый заботился только о себе, не зная и не желая знать, что делается с его ближайшим соседом, хотя бы то был брат, сын или отец... Только порой, когда, казалось, стихали громы, на время молчала буря и шум несущегося песку переходил в легкий шелест словно листьев дремучего леса, слегка колышущихся в ночной

229