В подземных пещерах Иудеи

IX

огда я открыл глаза, разбуженный шумом копо- Ǘшившегося каравана, солнце уже выкатывалось на горизонте, обдавая пустыню и небо снопами пурпурового, огненного и золотисто-розового цвета, резко выделявшимися на голубом небосклоне; ветра как не бывало; воздух был чист, неподвижен и приятен, освеженный такою страшною вентиляцией; только далеко на северо-западном горизонте виднелась черная полоса и серовато-грязная пелена, еще более оттенявшие прекрасный радужный цвет утреннего неба. То были остатки ночной бури, следы песчаных вихрей, унесшихся да-

вдюны Ерга за Гадамес.

—Аллах архамту (Господь нас помиловал)! Нет

бога, кроме Бога, и Магомет — Пророк Его! — отвечали на это благочестивые мусульмане.

— Эль Хамди Лилляхи (Слава Богу)! — слышалось опять, и нельзя было не повторять вслед за правоверными этих радостных слов, потому что мы избавились от

231

ð ò õûøāõõò

страшной опасности; но сколько таких опасностей еще придется нам испытать и что нас ждет впереди, то было неизвестно. Избавясь от одной опасности, мы, как беззаботные дети, не думая и не загадывая о будущем, уповая на то, что все делается, как угодно Богу, Иншаллах! — снаряжались в дальнейший путь, и мой Нгами усердно грузил наших трех верблюдов.

Через час мы уже тронулись с места, где я думал остаться на веки погребенным в песке, бросив двух верблюдов нашего каравана, не вынесших ночной бури со всеми ее ужасами. Трупы этих животных остались в песке, чтобы потом превратиться в выбеленные солнцем скелеты и служить вехами в пустыне, напоминая следующему путнику о том, чтоб он молил Аллаха помиловать его от гибели, являющейся на каждом шагу в пустыне.

Еще день мы шли благополучно к Триполи, и я с каждым днем и шагом радовался тому, что наконец достигну заветной цели, но человек предполагает, а Бог располагает, и наш караван «не пошел по тропинке счастия», как говорят арабы.

Желтоватые горы отрогов Нефгуза уже виднелись на горизонте зубчатою линией, и до первого поселения Триполи оставалось всего два дня пути, как нас остановили туареги. Я никогда не забуду этой последней встречи с полудикими сынами пустыни, которых и не предполагал встретить в пределах Триполи, что объясняется разве волнениями, начавшими охватывать туземцев вообще при вести об успехах Махди.

232

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

Дело было под вечер; караван наш шел последний час перед ночлегом медленно и растягиваясь длинною вереницей; верблюды мерно топали своими широкими мозолистыми подошвами по твердой почве и уныло позванивали своими колокольцами. Путь наш лежал по местности довольно пересеченной; небольшие возвышения мешали нам видеть дорогу на большом протяжении. На одном повороте мы заметили что верблюды наши стали настораживаться, а передовые каравана засуетились. Вожак наш передавал какие-то предостерегательные сигналы; весь караван как-то вскопошился, мой верный Нгами подогнал своего верблюда и промчался вперед узнать, в чем дело.

Видя, что все члены нашего каравана приготовляют свое оружие, я тоже отвязал от седла свою берданку, мотавшуюся в кожаном мешке у бока, и зарядил на все оба револьвера. Чрез несколько минут вернувшийся Нгами сообщил что нас ждут туареги, которые, вероятно, думают сделать нападение на наш караван. По всем данным, то были туареги пришедшие из Сахары, чтоб ограбить караван, а потом бежать в недосягаемую глубь Великой Пустыни. Нам предстояло поэтому несомненно вступить в бой.

Не столько от страха, сколько от неожиданности и быстроты овладевшего впечатления, сердце у меня сжалось когда пронесся по каравану призыв к битве с грозой Сахары, туарегами, не умеющими щадить сопротивляющихся. Врага еще не было видно в тылу кара-

233

ð ò õûøāõõò

вана, где находились мы с Нгами, но десятки ружей уже были наготове встретить неприятеля. Верблюды, словно сочувствуя своим хозяевам, не растягивались больше, а кучились, стягивая наши боевые силы из узкой цепи к центру в каре, в котором мы легче могли дать отпор даже сильнейшему врагу. Замечалось что-то серьезное в этих смуглых лицах, прикрытых со лба гандурами, закутывавшими плечи и голову вместе со всем туловищем; но увы! гораздо более было трусливых и оробевших, чем храбрых и решительных лиц, и я уже по первому приготовлению к бою понял, что нам не выдержать нападения таких храбрых воителей, как туареги, если они поведут его настойчиво и энергично, а тем более в значительных силах. Съежась в кучу, все как-то нервно суетились, оправляли оружие, старались выйти из боевой передовой линии и спрятаться ближе к центру за спины своих товарищей; эти беспрестанные перемещения обусловили то, что мы с Нгами, находясь доселе в тылу каравана, теперь очутились впереди, словно застрельщики.

Но вот появились и враги. Сердце сжалось еще более, поводья опустились сами собой, руки судорожно сжали приклад берданки, взор как-то невольно остановился и замер на строе всадников на верблюдах, выдвигавшемся из-за возвышенности. Длинные копья стояли над этою голубою кучкой людей, прикрывшихся своими щитами и сверкавших острыми саблями, уже обнаженными наголо; первое впечатление было поразительное, и я не мог не отдаться чувству легкого страха,

234

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

особенно при виде трусливых товарищей, прятавшихся один за другого. Я ждал дикой атаки туарегов, готовясь разделить участь Дюпере и Флаттерса, изрубленных сынами пустыни. Но туареги остановились, стояли и мы; обе стороны чего-то ждали, словно ни одна не желала начинать бой.

Храбрый Юсуф, вожак нашего каравана, седой старик с огненными черными очами, сверкавшими гневом, выехал из нашей жавшейся кучи и помчался прямо на туарегов с обнаженным ятаганом в руках. Размахивая оружием, он что-то исступленно кричал; я не знаю, был ли то призыв к битве или условия сдачи и мира: то и другое было одинаково возможно.

Но вот туареги с диким гиком бросились на Юсуфа; сверкнули из-за темных щитов их острые сабли, заколыхались в воздухе их длинные лики с зазубринами при остриях, и наш вожак поспешно отступил к строю своих, умоляя встретить врага хорошим отпором.

Инстинкт самосохранения заговорил и в нашей кучке испуганных и растерявшихся купцов; вслед за моим выстрелом раздалось еще пять-шесть с нашей стороны; вслед за этим послышались два-три ответных, коротких, как хлопанье бича. Мы со Нгами, находясь на правом фланге каравана, ближайшем ко врагам, успели вслед за залпами сделать еще по три выстрела, ожидая уже страшной атаки туарегов опустивших копья. Раз допустив грозных воителей до возможности действовать холодным оружием, мы тем самым обрекли бы себя на вер-

235

ð ò õûøāõõò

ное поражение, потому что у нас было мало сабель

ивсего три копья; противиться же туарегам, разрубавшим, по словам арабов, пополам человека своими тяжелыми мечами, было во всяком случае невозможно оробевшим купцам. И в то время, когда все наше спасение заключалось в быстром и метком огне, мы бездействовали, храбро выставив свои ружья по направлению врагов. Дожидаясь уже всего худшего, перестали отстреливаться и мы со Нгами, держа наготове свои револьверы.

Но не успел рассеяться дым нашего залпа, как туареги из бешеной дикой атаки перешли в отступление, повернув своих верблюдов, и Нгами своим зорким глазом заметил, что двое из наших врагов уже не сидели, а полулежали на седлах, прикрывшись своими щитами; очевидно то были раненые.

Кудивлению моему туареги отступали все далее,

ивовсе не с намерением начать издали новую атаку, а словно сознавая себя побежденными; пораженные ли нашим сопротивлением, на что они, видимо, не рассчитывали, или видя превосходство нашего оружия, выбившего уже из строя двух товарищей, они не повторяли атаки. Отойдя сотни на две, на три шагов, они вдруг остановились и начали оттуда посылать в наш караван выстрел за выстрелом, а в промежутках между ними длинные деревянные стрелы с металлическими наконечниками. Слезши с верблюдов и полуприкрывшись тюками, мы начали также ответную перестрелку, хотя, видимо, без большого успеха; я видел даже, что мой сосед,

236

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

тунисский купец, частенько постреливал холостыми зарядами, так как свинцу у него не оказалось вовсе; много было шуму, много дыму, много страху, но толку не было никакого.

Часа полтора или два продолжалась эта перестрелка, во время которой у нас были убиты три верблюда и ранено шесть; из людей пострадали пятеро; шальная пуля задела и меня в кисть левой руки, вырвав небольшой кусок мяса и кожи; у моего Нгами был прострелен мех с водой, за что он и проклинал туарегов. До самой темноты перестреливались мы, и даже когда спустилась ночь на землю, долго еще свистали длинные стрелы туарегов, из которых одна ударилась в седло моего верблюда. Потом туареги куда-то скрылись и запропали, а мы заночевали на поле этой комичной битвы.

Всю ночь мы ожидали нападения и не смыкали глаз; двое из храбрейших, в том числе и мой Нгами, ходили на рекогносцировку и вернулись с известием, что вблизи нет туарегов, хотя своими зоркими глазами они

ипримечали багровые отсветы между холмами, указывавшие на то, что враги наши отдыхали неподалеку от нас. Странно и смешно было видеть многих из храбрецов нашего каравана, дрожавших как осиновый лист

имоливших Аллаха, чтоб он избавил их от рук этих «проклятых дьяволов».

Молитвы их были услышаны; мы провели ночь спокойно. Всех храбрее оказались мой Нгами да вожак каравана Юсуф, которые ободряли большинство упавших

237

ð ò õûøāõõò

духом торговцев, не желавших идти далее вперед и подвергаться дальнейшим опасностям, и всю ночь спорили то с тем, то с другим с оживленными жестами. Понадеявшись на бодрость своего Нгами, я прилег отдохнуть от треволнений дня и проспал благополучно до утра, хотя и во сне мне представлялись туареги, готовившиеся перерубить наш сонный караван, воспользовавшись его оплошностью.

Когда я проснулся, караван наш был на ногах и собирался в путь, но увы! обратный. Трусливые торгаши даже после комичной победы над оказавшимися не менее робкими туарегами, видя кровь, струившуюся из ран своих товарищей, постыдно бежали от побежденных, сами не зная для чего, боясь сделать лишний выстрел или обнажить сабли, которые, впрочем, они носили, кажется, больше для виду. Пика туарега и его меч испугали несколько десятков хорошо вооруженных людей, и наш караван с позором бежал в Гадамес. Разумеется, нам с Нгами при всем нашем желании нельзя было одним продолжать путь вперед, хотя мы сгоряча и хотели сделать это, чтобы показать пример купцам и увлечь их за собою, но когда и нетрусливый Юсуф стал отговаривать нас от этого рискованного предприятия, мы послушались голоса благоразумия и остались с караваном, проклиная трусость спутников и оплакивая вторую попытку пройти чрез Триполи. Чрез полчаса мы уже возвращались по старому пути в Гадамес.

Грустен был этот обратный путь, но я не буду описывать его, потому что он мне казался погребальным ше-

238

т яюфчхьэċą яхĉхĀрą шăфхш

ствием, и не раз краска стыда выступала на моих загоревших щеках при одной мысли о том, что мы бежим. Прошли мы и мимо верблюдов, недавно покинутых мертвыми на месте нашего ночлега; над ними уже усердно работали коршуны пустыни, успевшие вскрыть полости животных и выклевать внутренности, как и впавшие глаза. Отвратительное, страшное зрелище для того, кто еще должен путешествовать по пустыне!

Не скажу, чтобы мы победоносно вступили в Гадамес, где нас встречали сперва с недоумением, потом с укоризной, а наконец, узнав, в чем дело, как героев-по- бедителей страшных туарегов. Ибн-Салах обрадовался как отец, увидав меня невредимым, потому что небольшая моя контузия не могла идти в счет, когда нам всем угрожала лютая смерть. Добрый старик, перевязывая мою рану душистыми целебными травами, согласно моему указанию, проклинал от души «дьяволов пустыни»

иназывал постыдных трусов нашего каравана героями

ипобедителями, как и другие гадамесцы. О как зло,

я думаю, надсмеялся над нами Истребитель Львов и даже его прекрасная дочь, узнав о важности нашей победы? Все гадамесы негодовали на то, что чуждые туареги осмелились прийти в земли, опекаемые Ахарехелленом. Храбрый вождь на этот раз прозевал, вероятно загулявшись на фантазии под ласками своей любимой дочери.

Через два дня старый Ибн-Салах снарядил меня с новым небольшим караваном уже прямо в Алжир че-

239