Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1
.pdfЧасть третья. Глава четвертая. Начало науки о духе |
371 |
склонен не замечать различия времен и готов наделять отда ленных предков собственными приемами мышления и поведе0ИЯ... Первоначально отдельный человек лишен всякого зна чения, он имеет ценность лишь как член семьи, рода, племени; его принадлежность к группе, составной частью которой он является, обусловливается его рождением или навязана ему яасильно; его повиновение слепо, о свободе выбора, о самооп ределении не может быть и речи. Просвещение составляет себе совершенно неправильное представление об этих фактических отношениях, оно толкует их в противоположном действитель ности смысле. Эта тенденция в значительной мере поддержи вается практической политикой. Мы едва верим своим глазам, когда в двух отрывках *On civil government» проницательного Джона Локка (1632—1704) встречаемся с тезисом о том, что государственная жизнь возникла по добровольному соглашению и свободному выбору правителей и форм управления; он за щищает этот взгляд вполне серьезно и безуспешно пытается подогнать исторические и этнографические факты в рамки этой ложной теории.* Правда, у противников его, теоретиков абсо лютизма, мы встречаем еще более странные взгляды. Они стоят на почве еще более нелепой фикции, чем теория Локка. Адам, по мнению этих сторонников божественного происхождения королевской власти, получил от создателя совокупность всех властей и передал их от себя всем монархам земли. И вопрос получает такую постановку, как будто только и есть выбор между этими двумя исторически ложными и бессмысленными теориями, да вдобавок одна из них необходимо должна стать опорой в вопросе современного права. Правда, порою у Локка сквозит правильная мысль, что «заключение от того, что было, к тому, что должно быть по праву, имеет мало силы». Это соображение не мешает ему, однако, посвящать сотни страниц разбору вопроса о политической свободе в том смысле, как ®УДТО дело свободы находится в тесной зависимости от его
псевдоисторической теории. Не иначе обстояло дело в эпоху, стоящую у порога современного миросозерцания, в начале че тырнадцатого столетия. Когда Марсилий из Падуи (род. 1270 г.), старший современник Петрарки и друг смелого мыслителя,
* См. прим, и доб. Т. Гомперца
372 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
минорита Уильяма Оккама,* защищал в своем посвященном Людвигу Баварскому сочинении «Защитник свободы» учение об общественном договоре, то он был преисполнен убеждения, что только признание суверенитета народа и псевдоисторичес кого основания его способно создать почву, на которой возможна с некоторой надеждой на успех борьба против иерархических притязаний и за преобладание сословно или демократически ограниченной монархии. Прямо противоположная тенденция, желание подчинить светскую государственную власть церков ному авторитету приводила к аналогичным результатам в начале средних веков. Она поддерживает распространенное мнение, что государство возникло из состояния смуты, последовавшей за грехопадением, что своим происхождением оно обязано не божественному установлению, а нужде и общественному дого вору как средству борьбы со смутою.
Мнение, согласно которому свободная волевая деятельность в сфере государства дозволительна современникам только в том случае, если их предки в отдаленном прошлом ею пользовались, кажется нам столь же странным, как если бы кто-нибудь заявил нам: вы тогда лишь имеете право ходить на двух ногах, если, будучи младенцем, вы не ползали на четвереньках. Мы видели, как эти мысли, имеющие источником чрезмерную оценку по зитивного права, возникали в новое время. У Руссо,** этого предтечи французской революции, эта тенденция достигла свое го апогея. Это общеизвестно. Эта опора теории общественного договора была чужда древности, но не сама теория. Мы уже указали на психологические корни ее. Теория эта есть вполне простодушный, лишенный всякой тенденции и ошибочный бла-
* См. прим, и доб. Т. Гомперца. Ф. Петрарка (1304—1374) — зна менитый итальянский поэт и гуманист, представитель философского ан тропоцентризма Возрождения. Минориты — одно из подразделений ордена францисканцев. Уильям Оккам (1285—1349) — английский представитель номинализма XIV в., выступал против претензий папы на политическую власть, против абсолютизма церковной власти, отстаивая принцип «еван гельской бедности»; скрываясь от преследований папы Иоанна XXII, с 1328 г. жил при дворе императора Людвига Баварского в Мюнхене; историко-культурная ситуация этого времени описана в знаменитом романе
У.Эко «Имя Розы». (Прим, ред.)
**Ж. Ж. Руссо (1712—1778) — представитель французского П р о с в е
щения XVIII в., автор философских сочинений, развивающих идеи •об щественного договора». (Прим, ред.)
IT
Часть третья. Глава четвертая. Начало науки о духе |
373 |
годаРя отсутствию исторического понимания ответ на вопрос: «Каким образом наши предки решились отказаться от их мни мой индивидуальной самостоятельности и согласиться на огра ничения, налагаемые государственным союзом?» — Ответ гла сит: «Они согласились на этот ущерб ради большей выгоды; они отказались в известной мере от свободы, чтобы иметь защиту от нарушений свободы другими, для защиты жизни и собственности своей и своих близких». Это все проявление той ясе ложной умственной тенденции. Что выполняет какую-нибудь цель, то должно являться результатом известного устройства, намеренно приспособленного к этой цели. Уже Платон знаком с этим учением; он следующим образом излагает его в начале своей книги «Государство».* «Так как люди причиняют друг другу и терпят друг от друга несправедливость, то тем, которые не хотят первого и желают избежать второго, представляется полезным вступить в известное соглашение...» Таким образом, |рптти стали составлять законы и заключать договоры; предпи сываемое законами они назвали правомерным, закономерным; таково происхождение справедливости и в этом заключается ее сущность. Э п и к у р присвоил себе эту теорию, и так как он многим обязан Демокриту, то легко предположить, что он и в данном случае идет по следам своего великого предшественника. Однако в настоящее время это предположение не может счи таться достоверным и остается лишь в пределах вероятности.
5. Правда, в другом вопросе мысль Демокрита двигалась в таком же направлении. Мы говорим о происхождении языка.
В этом вопросе в древности боролись два противоположных мнения. Спор этот представляет поразительный пример того,
что Милль называл «обменом полуистин».** Одни утверждали е с т е с т в е н н о е происхождение языка, другие — у с л о в н о е . Первая теория заключала в себе два очень разных утверждения. Язык возник не в силу намеренно-сознательной людской дея
тельности, а явился результатом самопроизвольно-инстинк тивного позыва, и первоначальную естественную связь между звуком и его значением можно еще и теперь обнаружить в
Ч10 * См. прим, и доб. Т. Гомперца. См. также: Платон. Протагор, °^328. (Прим, ред.)
См. прим, и доб. Т. Гомперца.
374 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
различных образованиях современного языка (в греческих сло вах). Насколько правильно по убеждению современных иссле дователей первое из этих утверждений, настолько же ложно второе. Стоит только подумать, как трудно нам указать с полной несомненностью на действительно первичную словесную форму Даже в корнях первоначального индо-германского языка, рас крытых путем сравнительного анализа, нам не удается с полной уверенностью открыть действительно начальные словесные об разования, лишенные предшествующей эволюции. А насколько благоприятнее в этом смысле наше положение в сравнении с положением тех греческих исследователей, которые знали почти один только язык и у которых не было материала для сравнения и для более подробного анализа. По отношению к проблеме возникновения языка, которая еще и теперь не может считаться окончательно разрешенной, древние были не менее беспомощны, чем в вопросе о происхождении органических существ. Здесь, как и там, легко поддавались искушению принимать наиболее сложное за простое, конечный член длинного эволюционного ряда за первоначальное. В результате получалась спутанная игра с совершенно произвольной этимологией. К полной неспо собности осилить фактические трудности присоединялся могу чий субъективный фактор ошибки, власть привычной ассоциа ции слова и его значения. Невольно припоминается тот француз, который считал свой язык наиболее естественным, ибо понемецки pain обозначалось словом Brot, а по-французски pain, как оно и есть. И даже там, где прибегали к более рациональному трактованию предмета, где с большей надеждой на успех пы тались обращать внимание не на слова, а на впечатления, ими производимые, впадали в новые ошибки и не достигали ни малейшего сколько-нибудь верного результата. С этимологами, спекуляции которых Платон поносит в своем диалоге «Кра-
тил»,92 даже там, где попытки их имеют хоть некоторую ви димость вероятия, происходит то же самое, что с теми неспе циалистами в нашей среде, которые, например, в глаголе «rollen
(катить, греметь)» видят созвучие со звуковым ощущением, производимым громом или едущей телегой. Они не знают, что это слово происходит от позднейшего латинского «rotula».
уменьшительного от «rota» (колесо), что «rota» и немецкое «Rad» одного корня с «rasch» и что поэтому созвучие — это чистая случайность. Самым ранним представителем этого уче'
г
Часть третья. Глава четвертая. Начало науки о духе |
375 |
ВИЯ, являющего такую странную смесь истины с ложью, был Гераклит . Однако, по-видимому, правильнее сказать, что он лолчаливо предположил эту теорию, чем возвестил или под крепил ее. Без сомнения, в созвучии слов он видит указания да внутреннее сродство соответствующих им понятий, как это доказывают некоторые приводимые им примеры (ср. стр. 66). Он и в языке находит подтверждение своего учения о проти воположностях; одним и тем же словом (bios и bios) обознача ются в одном случае ж и з н ь , в другом о р у д и е см ер ти , именно лук.* Сомнительно, чтобы он исследовал вопрос о воз никновении языка и излагал свой взгляд. Но так как для него все человеческие деяния были отображением и истечением бо жественного бытия, то ему была чужда мысль видеть в звуковых воплощениях душевных процессов исключительно искусствен ное и как бы деланное. Это предположение должно было от толкнуть его, если бы, что мало вероятно, оно уже имело в его время своего представителя.
Основателем, или, по крайней мере, древнейшим предста вителем второй, противоположной теории называют Демокрита. Мы познакомимся, прежде всего, в кратких чертах с теми аргументами, которые он выставляет против естественной тео рии языка. Мудрый философ указал на «многозначность» иных слов и на противоположность этого — на многоименность (си нонимы) многих вещей. Он припомнил затем случаи перехода названий и, наконец, «безымянность» некоторых вещей или понятий. Понятно, что он хочет доказать двумя первыми ука заниями. Если верно предположение, что между обозначением и обозначаемым предметом существует необходимое внутреннее отношение, то не может быть случаев (как, например, у нас ♦замок» или «ключ»), при которых один и тот же комплекс звуков обозначает различные вещи. Также противоречит этому предположению случай, когда один предмет получает два на звания, вроде «комната» и «покой», «лошадь» и «конь». Третий аРгумент представляет собой разновидность первого. Ибо нет большой разницы в том, обладает ли предмет одновременно несколькими названиями или у него последовательно будут Меняться названия, как, например, немецкое слово «apfelsine»
вначале восемнадцатого столетия укоре
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
376 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
нившееся до этого в Северной Германии слово «Orange» или «Pomeranze», или как французское слово «Champagne» (щам панское) уступило новому модному слову «Sect» (сект). ц 0 четвертый аргумент, по-видимому, выходит из рамок этой ар. гументации. Ибо то обстоятельство, что известные вещи или понятия лишены обозначения, вряд ли может быть доказатель ством отсутствия внутренней связи между вещью и ее назва нием. Нам кажется, что мысль Демокрита имела в виду нечто более общее. По-видимому, он рассуждал так: если язык есть божественный дар или создание природы, то в его образованиях мы должны были бы найти более высокую степень целесооб разности, чем оказывается в действительности. В одном случае недостаток, в другом излишек, там непостоянство и, в конце концов, полное отсутствие средства для цели, — такую картину представляют часто несовершенные произведения человеческого изобретения, но не создания, приписываемые нами деятельности природы или заботе божественного существа. В переводе на современный язык эту мысль Демокрита, как мы ее понимаем, можно кратко выразить так: язык не есть организм, ибо орга низмы обнаруживают гораздо большую степень совершенства, чем какая существует в языке. Это должен был допустить и наш философ, не настроенный телеологически.
Эта меткая критика естественной теории языка опровергает, правда, эту теорию в ее наиболее грубой и несовершенной форме. Демокрит доказал, что люди не принуждаются в силу непреодолимого инстинкта называть вещи существующими в данный момент, а не другими словами; для этого, правда, было достаточно указания на одновременное существование различ ных языков. Но главный грех этой теории, смешение перво начального с постепенно возникшим, незнание всего того, что мы называем ростом и развитием языка, падает в той же мере и на учение Демокрита. Чтобы избежать затруднений, связан ных с этой теорией, он принужден сделать предположение, связанное с неменьшими трудностями. Происхождение языка вполне у с л о в н о . Первобытные люди согласились якобы при нять те или иные названия, чтобы не быть лишенными этого важного средства общения. Но как могли они — возражали древние критики и прежде других Эпикур * — согласиться на
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Часть третья. Глава четвертая. Начало науки о духе |
377 |
известных названиях, если они были лишены средств общения, именно языка? Должны ли мы (вопрошает автор-эпикуреец в написанной на камне книге, с которой мы познакомились не сколько лет тому назад) представлять себе этого «распределителя названий» вроде «школьного учителя», который показывая сво им питомцам камень или цветок, сообщает им соответствующее название? Что заставляет наставляемых придерживаться этих названий? Как могут они в неискаженном виде передаться дальнему потомству? Или мы должны предположить, что это чудесное поучение было сообщено одновременно большой массе людей? Было ли оно сообщено письменно? Но письменность не могла предшествовать языку. Или это произошло таким обра зом, что рассеянные массы людей в эпоху, когда не было никаких средств сообщения, оказались в одном месте? Мы не знаем, насколько изложение Демокрита заслуживает в дейст вительности так обильно изливаемых на него насмешек. Воз можно, что он воздержался от подробной разработки главной мысли и удовольствовался тем, что противопоставил т е о р и ю усл ов н о с ти , как единственно возможное решение проблемы, естественной теории, которая существовала до него и которую он был принужден отвергнуть. На долю Эпикура выпало осве тить мрак, сгустившийся над этим вопросом, и разрешить проблему принятием как естественного, так и условного эле мента в языке, насколько это было возможно при тех несовер шенных средствах, которыми располагала древность. Если не раньше, то по крайней мере в этом пункте нашего изложения полезно ближе подойти к проблеме и дополнить правильную в основе попытку Эпикура тем, что дало нам с того времени сравнительное изучение языков.
Один лишь пример, чтобы ясно представить себе понятие естественного и условного элемента в языке. Первоначальный индо-германский язык обладал корнем пу, который означал «очищать». Мы предполагаем, что очень вероятно, что это Действительно первоначальный корень, не выведенный, и по зволим себе построить гипотезу о том, как этот маленький комплекс звуков приобрел данное основное значение. Когда мы Р^ом, этим органом языка, хотим очистить какой-нибудь предМет» то с д у в а е м частицы пыли, песка, покрывающие его поверхность. Если мы это производим энергично, сжимая при Эт°м вытянутые губы, то мы издаем звук п, пф или пу. Так
378 Т. Гомперц. Греческие мыслители
могло по крайней мере это последнее словесное образование получить свое первоначальное значение. В данном случае, как без сомнения, и в бесчисленных других случаях, определенное положение и движение частей рта образует связь между звуком и значением. По нашему мнению, именно эти подражательные движения служили главным распространенным источником сло весных форм, гораздо более, чем подражание не произведенных а лишь воспринятых звуков, как в слове «кукушка* или в немецком глаголе «pipsen*. Конечно, об этом можно быть раз личного мнения. Во всяком случае в обоих указанных случаях мы имеем дело с вполне доступными нашему пониманию эле ментами языка, не затуманенными мистическим налетом. Но если мы посмотрим на разнообразные производные от этого начального корня в различных индо-германских языках, то попадаем уже в сферу произвола и выбора. Ибо рядом с обо значением акта очищения выступают многие другие, которые хотя указывают на тот же акт, но с различными другими оттенками. Тут не может быть уже речи о том, что римлянин был п р и н у ж д е н пользоваться прилагательным «purus», про
исходящим от этого корня, |
или что |
римляне и |
греки н е о б |
х о д и м о д о л ж н ы б ыл и |
создать |
слово poena |
и poine (на |
казание). Можно указать лишь на то, что некоторые случаи применения этих слов, в особенности в связи с понятиями души, ума и настроения мысли (mens pura, purete’ d’ame, purity of mind и т. п.), соответствуют начальному корню и сохраняют отдаленную связь с первоначальным значением. И для обозначения наказания, как религиозного искупления или очищения, производное от этого корня оказалось более соответствующим, чем выводное от корней, которые обозначают тот же акт, но с оттенком более грубого применения силы (как стирать, обдирать, мыть). Здесь не может быть речи о прину дительной необходимости, тут играет роль лишь т ен д ен ц и я , которая может быть и преодолена случайностью, и оказаться победительницей. Углубляясь в историю языка и следя за его развитием до настоящего времени, мы обнаруживаем все боль шее влияние перекрестных случайностей в течение длинного исторического процесса, все более испаряется сила присуще11 естественному элементу первоначальной тенденции, чтобы Ус'
тупить место произволу говорящего или пишущего. Ибо слово, однажды присвоенное известному понятию устами народа ил”
Часть третья. Глава четвертая. Начало науки о духе |
379 |
писателем, пользующимся авторитетом, уже сохраняет впредь паяное значение. Таким образом, слова становятся мало-помалу голыми з н а к а м и общения, стертыми монетами, первоначаль ный отпечаток которых удается иногда раскрыть и восстановить только гениальной способности выдающихся знатоков или ху дожников языка. В иных случаях от высохших цветков мысли еще веет некогда бывшим ароматом и благодаря этому указы вается путь дальнейшего применения и для менее тонкого народного чутья. Если одно из новых зубных средств названо puritas, то это произвол изобретателя. Но во французском peine (например, a peine), в немецком Pein нет больше следов пер воначального значения. Название «пуританцев» было дано пред ставителям этой партии на том основании, что они хотели восстановить церковные учреждения в первоначальной форме, очищенной от позднейших наслоений. Оттенок значения пер воначального корня вряд ли оказал в данном случае какоенибудь влияние; но отдаленное бессознательное влияние его сказалось в том, что однажды созданное название было вскоре перенесено в нравственную область, а именно стали говорить о моральном пуританизме и т. п.
Приведенный Демокритом аргумент о многих значениях некоторых слов не всегда применим даже и в тех случаях, когда дело идет о звуковом тождестве п е р в о н а ч а л ь н ы х (непроизводных) словесных образований. В этом убеждает нас приведенный пример. Когда мы сдуваем что-нибудь, то мы производим это не всегда с целью очистить предмет; мы желаем иногда при этом удалить от себя нечто гадкое или отврати тельное (иногда мы действуем инстинктивно и с успехом). Поэтому, как уверяет Дарвин, у многих народов это выражение сделалось символом отвращения;* по той же причине и звук, произносимый при этом, как у нас «пфуй» или «pooh» у англичан и у обитателей Австралии, стал словесным выраже нием того же чувства. От того же корня произошли греческие и латинские слова, обозначающие дурной запах, гниение, гной. ® повейшее время в английском языке это слово употребляется Уже в глагольной форме, и потому англичанин, желая выразить сомнение в чистоте намерений кого-нибудь, может употребить
См. прим, и доб. Т. Гомперца.
380 |
|
|
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
|
||
оба |
первоначальных значения |
этого корня |
в одной фразе- |
|||
«I pooh-pooh |
the |
purity of your |
intentions». |
|
||
|
6. |
Как |
ни |
значительно |
представляется |
нам начало этого |
большого спора о происхождении языка, но еще важнее то
противоречие, которое выступает в нем между |
«природой» |
и « у с т а н о в л е н и е м » . Антитеза эта нам уже |
известна. Мы |
встретились с ней в Л е в к и п п о - Д е м о к р и т о в о м учении о чувственном восприятии. Там понятие установления считалось типом изменчивого, субъективного и относительного, которое противопоставлялось неизменному постоянству объективного мира. Но собственно очагом возникновения этой антитезы была не область чувственного восприятия и не область языка, но сфера государственных и общественных явлений. Как на первого литературного представителя этого фундаментального различия указывают на А р х е л а я , * ученика Анаксагора. Однако об этой стороне его деятельности достоверно известно нам лишь то, что он говорил «о прекрасном, справедливом и о законах» в смысле указанного различия и в связи с этим об «отличии» людей от остальных живых существ, а также о начале общественного союза. Указанная противоположность чужда всем тем эпохам, в которые критический дух не достиг еще значительной ступени развития. Повсюду, где безраздельно господствуют авторитет и традиции, существующие нормы считаются естественными, или, правильнее, их отношение к природе не вызывает вопроса, о нем даже не упоминают. Магометанин, для которого откровение Аллаха, как оно выражено в Коране, есть высшая инстанция, не допускающая спора по всем вопросам религии, права, морали и политики, является представителем этой ступени мышления, он как бы живое ископаемое в современном мире. Два ряда следствий вытекают из установления и признания этого очень важного различения. С одной стороны, он дает оружие для резкой нестесненной критики, которая обращается на все су ществующее; с другой стороны, оно дает новую мерку для реформы, которую тотчас начинают предпринимать во всех
областях. Многозначность, присущая слову «природа»** и рас-
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**См.: Ахутин А. В. Понятие «природа» в античности и Новое время М., 1988 (Прим, ред.)