Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1

ытая, правда, в позднейшую эпоху древнего мира, делает згу мерку крайне шаткой и неверной. Однако это обстоятельство только усиливает тенденцию пользоваться этим понятием, так как под такую общую неопределенную формулу легко подвести все, к чему стремятся. Так, поэт Еврипид восклицает: «это совершила природа, не знающая установлений» (норм); он имеет в виду силу природного влечения, которое не считается с ог­ раничивающими и стесняющими нормами. Говоря о незакон­ норожденном, он восклицает: «Его позорит слово, природа оди­ накова»; этим он хочет указать на фактические свойства чело­ века и на независимость их от искусственных социальных различий. Приблизительно в таком же смысле высказывается ритор Алкидам (в четвертом столетии) в мессенской речи: «Бо­ жество предоставило свободу всем, природа никого не сделала рабом». Оратор, очевидно, представляет себе первобытное со­ стояние, в котором царит равенство; или он имеет в виду обусловленное последним е с т е с т в е н н о е право, требующее большего признания, чем все человеческие учреждения.

Нас интересует, прежде всего, критическое или отрицатель­ ное применение этого нового различения. Знакомство с различ­ ными моральными и политическими укладами разных племен, наций, эпох обнаруживает пестрое разнообразие нравов и за­ конов. Сопоставление резких контрастов стало одним из люби­ мых занятий. Отсюда возник специальный род литературы, достигший в древнем мире своей высшей точки в сочинении сирийского гностика Б а р д е с а н а «О судьбе» (около 200 г. по Р. X.) и нашедший подражание в эпоху энциклопедистов. Уже Гер о дот любил заниматься подобными антитезами.* Дарий, повествует он, обратился к грекам, находившимся при его Дворе, с вопросом, за какую плату они согласились бы съесть трупы своих отцов? Они ответили, что они не согласились бы на это ни за какую плату. Тогда персидский царь призвал представителей того индийского племени, у которого именно господствовал ужасающий греков обычай, и спросил их через переводчика, за какую плату они согласились бы сжечь трупы своих отцов? Они громко закричали и просили царя не говорить 0 подобных ужасах. Историк делает отсюда следующее заклю­ чение: если бы всем людям предоставили выбор самых лучших

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

из всех где-либо существующих обычаев, то всякий народ избрав бы существующие у него. П и н д а р , говорит он в заключение правильно высказал: «Обычаи суть властители всех людей»' Эта же мысль в еще более резкой форме высказана в отрывке который, по всей вероятности, нужно отнести к той же эпохе- «Я думаю, что если предложить всем людям собрать обычаи которые они считают хорошими и благородными и затем вы­ брать из них те, которые признаются скверными и низкими то, в конце концов, ничего не остается и все они окажутся распределенными между всеми». Более наглядно и определенно вряд ли можно высказаться. Нет того обычая или установления, как бы отвратительны и плохи они ни были, которые бы не пользовались высоким уважением хотя небольшой части людей. Остановимся на минуту на освобождающем влиянии этого ре­ лятивистского взгляда. Нигде он не воплощен лучше, чем в драмах Еврипида, этого великого поэта, поборника просвеще­ ния. Мы уже видели, как мало позорного он видел в незаконном рождении. Столь же мало значения он придает позорному клей­ му на лбу раба. И здесь опять, по его мнению, играет роль установление и название, а не сама природа. «Раба позорит только его название; во всем остальном благородный слуга нисколько не меньше, чем свободный человек». Так же думает он и о различии знатного и незнатного происхождения. «Знатен для меня благородный; но кто не чтит право, будь Зевс его отцом, или еще высший, тот для меня низкий». Немногого не хватает для уничтожения граней национальностей и возникно­ вения идеала всемирного гражданина, с которым мы встреча­ емся у киников. К этому идеалу приближался Г и п п и й из Элиды,* которому Платон влагает в уста следующие слова: «Вы, присутствующие здесь, я считаю вас всех родственными мне, собратьями, согражданами по природе, не по установле­ ниям. Ибо сходное родственно сходному по природе, установ­ ления же, эти насильники людей, насилуют нас часто вопреки природе».

7. Если одни под словом «природа» понимали социальный инстинкт и действительное или мнимое равенство людей, то нашлись представители и противоположного взгляда. Такие

* Подробнее о Гиппии см. с. 405—408. (Прим, ред.)

„ты, как победа сильного над слабым, господство более ода­ ренного над менее способными, не могли не обратить на себя внимания, особенно в обществе, основанном на завоеваниях и на рабстве. В этих вещах нельзя было не видеть проявления самой природы. Нужно вспомнить лишь Гераклита и его вос­ хваление войны, которую он называет «отцом и царем» всех вещей, отделившим людей от богов и «свободных от рабов» (срстр. 74). Эфесский мудрец первый понял огромное значение войны и насилия при основании государства и расчленении общества. Сходный взгляд, правда, менее категоричный и не­ много затуманенный национальным предрассудком, мы найдем у Аристотеля, который пытается обосновать рабство на природе и оправдывает этот институт в интересах самих рабов как неспособных к самоопределению; он выступает против людей, видящих в нем только произвольное «установление». Имело ли это направ пение литературных представителей в великую эпоху просвещения, это неизвестно; скорее, на этот вопрос нужно ответить отрицательно. По крайней мере Платон, кото­ рый не сочувствует ему, выбирает адвокатом его среди совре­ менников Сократа не писателя и не учителя молодежи, а ожес­ точенного врага их, который хочет быть только практиком, неизвестного нам Калликла.* В уста последнему Платон в своем диалоге «Горгий» и влагает страстную защиту прав сильней­ шего. Калликл указывает на господство сильного над слабым как на факт, обусловленный самой природой, который он поэ­ тому и обозначает словом «закон природы». Закон природы в его устах скоро превращается в « е с т е с т в е н н о е право» или «спр а ве дл и во е по п р и р о д е » . Этот легко понятный пере­ ход от признания какого-нибудь факта природы к одобрению поведения, ему соответствующего, вызывался в значительной мере тем, что существовала одна область, в которой две эти стороны почти совершенно совпадали. Мы говорим о междуна­ родных отношениях. Что могущественные государства подчи­ няли себе и поглощали слабые, это считалось и естественным, и законным. Однако это объяснение не исчерпывающее. Ибо ^нлликл, который, правда, ссылается на право завоевания на

* См. прим, и доб. Т. Гомперца. А. Ф. Лосев полагал, что Калликл — мысел Платона, собирательный образ афинского софиста. (См.: Платон

м>ч- в 4-х тт., т. 1. М., 1990, с. 201). (Прим, ред.)

примере всего животного мира, отличается от Гераклита и от Аристотеля в двух существенных пунктах. Он хочет подчинения не одной части людей, но всего человечества в совокупностиего симпатии, если не всецело, то в большей степени обращены к сильному, способному в противоположность массе слабых и неспособных. Он берет сторону гения силы, «сверхчеловека» как сказали бы теперь, против толпы, которая хочет связать душу героя, свести его к своему низкому уровню. Он заранее торжествует при мысли, что последний подобно наполовину укрощенному льву развернется в своей гордой мощи, «разорвет свои оковы, отбросит весь бумажный хлам, все вздорные фор. мулы и противоестественные законы, затопчет их ногами и явится нам согласно праву природы не как наш слуга, а как наш господин». В этих словах чувствуется эстетическое любо­ вание необузданной силой мощной натуры и сквозит то настро­ ение, которое внушило современным теоретикам абсолютизма формулу: «господство сильнейших есть навеки установленный Богом порядок».* Однако в дальнейшем Платон заставляет Калликла защищать положение, стоящее в гораздо меньшем противоречии с духом народных учреждений. Господствовать должен лучший, наиболее прозорливый, правда, не без того (так как мы не живем в идеальном мире), чтобы он сам не извлекал для себя из этого выгоды; иными словами, наиболее способные должны иметь наибольшее влияние в государственной жизни, получая в то же время высшую награду. Но в течение разговора облик Калликла получает новую окраску. Из пред­ ставителя карлейлевского культа героев,93 галлерской теории государства и принципа строгой аристократии он становится провозвестником евангелия необузданной погони за наслажде­ ниями. Что это направление не имело также в ту эпоху за­ щитников, это явствует из слов Платона: «Ты говоришь то, что другие хотя и думают, но не решаются высказать». Мы можем смело утверждать, что поэт-философ намеренно смешал разные внутренне чуждые друг другу доктрины, чтобы выста­ вить первую в неприглядном свете. Тем более подлинным можем мы считать выпады против ига нивелирующего господства боль­ шинства и плохого правления толпы — вполне понятный пр°' тест против тогдашнего государственного строя с его светлыми

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

й темными сторонами, того строя, который принимал разные формы в зависимости от темперамента и образа мысли участвующих в управлении лиц. Одни склонялись к культу героев, моделью которых являлся тогда какой-нибудь А л к и в и а д , 94

другие хотели возродить аристократический или полуаристократический строй; сам Пл а т о н , ненавидевший демократию, проповедовал утопическое господство философов. Таким обра­ зом, «природа» и «естественное право» стали опорой и лозунгом, с одной стороны, проповеди равенства, доходившего до космо­ политизма, с другой стороны, аристократизма и культа сильной личности. Обоим направлениям было в равной мере свойственно яселание разорвать узы, в которые власть обычая и авторитет предания заключили души людей.

8 . Возникает два вопроса. Сколь велика была ограничитель­

ная власть авторитета? Что достигалось им? Ни на один из этих вопросов нельзя дать даже приблизительно точного ответа. Одно вполне ясно, что ни одна область веры и жизни не была защищена от нападков критики. Скептицизм эпохи не оста­ навливался даже перед вопросами о богах. Д и а г о р из М е ­ лоса,* дифирамбический поэт, от которого сохранилось лишь несколько стихов, проникнутых, однако, религиозностью, став жертвой несправедливости, оставшейся безнаказанной, сделался скептиком, не верующим в справедливость богов. Религиозные сомнения П р о т а г о р а выражены в гораздо более умеренной форме. Им, а также П р о д и к о м с его религиозно-истори­ ческой теорией, мы займемся позже. Престол, покинутый ав­ торитетом, был занят рассудочной рефлексией. Все вопросы человеческого поведения становятся предметом обсуждения. Все выносится на суд разума. Не только философские писатели и риторы, но и поэты, и историки поражают нас тонкостью своих аргументов. Драматический диалог, в котором уже у Софокла мы видим влияние нового духа времени, у Еврипида становится Диалектическим турниром. Сам Геродот с его старозаветными взглядами, разбирая великие вопросы человеческого бытия, Прибегает к диалектике. Проблема счастья поставлена им и “Врипидом и трактуется обоими с одинаковой методичностью,

пп» первый в разговоре Солона с Крезом противопоставляет

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

386 Т. Гомперц. Греческие мыслители

друг Другу два абстрактных типа: богача, лишенного счастья в остальном, и бедняка, счастливого во всех других областях жизни. В своем «Беллерофонте» Еврипид представляет трех соревнователей пальмы счастья: низкорожденного, но богатого благородного, но бедного и третьего, равно лишенного обоих указанных преимуществ, которому при помощи парадоксальной аргументации и присуждается награда. Когда Геродот изобра­ жает словесный турнир трех благородных персов о лучшей форме правления, то, хотя он и влагает в уста защитника предпочитаемой им самим демократии наиболее сильные осно­ вания, однако, обнаруживает и значительную диалектическую изощренность, наделяя и поборников монархии и олигархии также серьезными аргументами. Особенно ревностно обсужда­ лась в то время тема в о с п и т а н и я . Наибольший интерес и самые разнообразные ответы возбуждали вопросы о том, что является наиболее значительным фактором развития: воспита­ ние или естественные задатки, теоретическое обучение или практические упражнения и привычка. Еврипид, доступный самым разнообразным влияниям, один раз подчеркивает воз­ можность обучения «мужской добродетели» и необходимость раннего приучения ко всему хорошему, в другой раз он же устами одного из своих героев восклицает: «Итак, природа — все, и напрасно воспитание стремится переделать дурное в хорошее». Сравнение духовного воспитания с выращиванием полевых плодов становится общим местом. Свойство земли срав­ нивают с талантом, обучение — с разбрасыванием семян, при­ лежание учащегося — с постоянной обработкой поля и т. п. В этом образе, к которому мы еще при случае вернемся, мы наблюдаем уже слияние первоначально разобщенных тезисов педагогики.*

В эту же эпоху зародились и широкие реформистские идеи. Ф а л е й из Х а л к е д о н а ** во второй половине пятого сто­ летия указывал на желательность уравнивания состояний и предлагал к этому меры, правда, касающиеся лишь недвижимых имуществ. В его реформистскую программу входит также про­ изводство ремесленных работ за счет государства при помощи государственных рабов. Известный уже нашим читателям Гип-

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

**См. прим, и доб. Т. Гомперца.

@T3 Е Э ЕПЗ ЕГЕ11л ci b d ЕГЗ ЕГЭ1э d 1л E J 1л E J p с] ГД C| ГД ci |а cn fa [7] pa ci гд ci [3 g| fa ci fa ci fa щ

ГЛАВА ПЯТАЯ

Софисты

Как ни был богат V.B. литературными произведениями, однако, его нельзя назвать веком «бумагомарания». Грек все же предпочитал воспринимать духовную пищу слухом, а не зрением. На место вымирающего рапсода в общественной жизни греков заступает новый тип. Подобно тому как раньше рапсод в пурпурной одежде говорил на торжественных собраниях ге­ роические стихи, так теперь выступал в такой же одежде в Олимпии и других местах «софист» и держал торжественные речи, им сочиненные.* Более тесные круги общества также внимали искусно разработанным речам по вопросам науки и жизни. С этим связана перемена, происшедшая в обучении юношества перед началом последней трети этого века. Скудные элементарные сведения (чтение, письмо, счет) вместе с музыкой и гимнастикой составляли все образование юношества, к кото­ рому потом присоединилось рисование. Все это уже не удовле­ творяло повышенным требованиям политической жизни и ум­ ственным запросам. Для того образования, которое дает наша средняя и высшая неспециальная школа, не было ни частных, ни общественных учреждений. Настало время, когда ориги­ нальные и талантливые люди пожелали самостоятельно запол­ нить этот пробел образования. Появились странствующие учителя, путешествующие из города в город; они собирали вокруг °вбя юношей и обучали их. В этих уроках молодому человеку

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.