Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1
.pdfЧасть третья. Глава пятая. Софисты |
391 |
деобычайный энтузиазм греческой молодежи, очень восприим чивой к красоте и к образованию.
Появление некоторых из этих корифеев было событием, приводившим в волнение широкие круги афинской молодежи, рот как описывает это событие Платон: «Еще до восхода солнца вХодит благородный юноша в дом Сократа, в его спальню, и будит его словами: „Знаешь ли ты большую новость?" — Мудрец вскакивает испуганно: „Клянусь Зевсом, ты не приносишь дурдого известия?" — „Сохрани меня бог! Самую лучшую. Он при шел", — „Кто?" — „Великий софист из Абдер". Молодой чело век просит Сократа похлопотать за него у знаменитого Прота гора, чтобы последний принял его в число своих учеников. Лишь только рассвело, оба отправляются в дом богатого Каллия, у которого гостит абдерский чужестранец. Все там уже в дви жении. В преддверии ходит взад и вперед Протагор, сопровож даемый тремя близкими друзьями с каждой стороны (среди них хозяин дома и два сына Перикла) и целой толпой почи тателей второго разряда. „Особенно восхищало меня, — ирони зирует платоновский Сократ, — как тщательно ученики следили за тем, чтобы не опередить учителя и как, когда голова про цессии достигала стены, хвост раздвигался и снова сдвигался за чествуемым мужем и сопровождающими его". Внутри дома в разных покоях сидят другие софисты, каждый подобно кра савице, окруженный сонмом почитателей. Сократ в простых словах излагает свою просьбу, и искусник слова отвечает ему длинной складной речью в торжественном размеренном тоне; между ними завязывается философский спор, а остальные, собрав со всего дома скамьи и стулья, располагаются вокруг и услаждают свой слух и ум; Протагор спрашивает собрание, Должен ли он ответить Сократу сжато или пространно, прибегая к мифу или речью; лишь только он начинает говорить, слу шатели напряженно следят за движениями его губ и лишь только он кончает, вырывается долго сдерживаемый гул одоб рения. Все это неизгладимыми штрихами обрисовано Платоном. Все изложение в значительной степени карикатурно, но и под карикатурой можно легко узнать черты действительности».*
Речь идет о диалоге Платона «Протагор». (Прим, ред.)
392 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
2. Если теперь нас спросят: что же общего было в дейст вительности у различных софистов? — мы ответим: только ре_ месло учительства и условия его выполнения в различные времена. Что кроме этого объединяло их, так это то же самое, что связывало их со многими не-софистами, а именно участие в умственных течениях эпохи. Неправильно и нелепо говорить о софистическом складе ума, о софистической морали, о со фистическом скептицизме и т. п. Да и как же могло случиться, чтобы софисты, т. е. получающие гонорар учителя юношества, во фракийских Абдерах и в пелопоннесской Элиде, в средней Греции и в Сицилии оказались ближе друг к другу, чем другие представители тогдашней духовной жизни? Можно зара нее предположить, что чествуемые учителя и писатели этой эпохи в большинстве случаев примыкают к прогрессивным и победоносным, а не к вымирающим направлениям. Так оно и есть в действительности. Софисты, будучи в крайней зависи мости от своей публики, должны были стать органами если не господствующего направления, то по крайней мере нарождаю щегося. Поэтому не совершенно лишено основания мнение, со гласно которому на членов этого сословия в общем нужно смотреть как на носителей просвещения, хотя, конечно, не все софисты были просветителями, а тем менее все просветители софистами. Может быть, ввиду указанной выше зависимости софистов, большая их часть держалась крайне умеренно, и ни один из них не доходил до того социального и политическо го радикализма,* который смело проповедовали Платон и ки ники.
Однако слова «софист», «софистично», «софистика», имеют свою историю, которую полезно знать нашим читателям, чтобы не находиться во власти привычных ассоциаций.** Слово sophistes, или софист, происходит от прилагательного sophos (мудрый) и от глагола sophisomai (выдумывать, мудрствовать)
иозначает всякого, кто достиг известного совершенства в какойнибудь области. Это название применяли и к великим поэтам,
ик философам и музыкантам, и к тем семи мудрецам, ставшим
*Имеет место и иная точка зрения, как, напр.: Лурье С. Я. Анти- фонт — творец древнегреческой анархической системы. М., 1925. (Прим
ред.)
** См. прим, и доб. Т. Гомперца, а также комм. ред. № 101.
Часть третья. Глава пятая. Софисты |
393 |
известными своими глубокомысленными изречениями. Доволь- н 0 рано, однако, к этому слову стал примешиваться оттенок
неодобрения; вначале, конечно, почти незаметный, иначе Про тагор и его последователи не приняли бы сами этого названия. Неодобрение это имело разные источники. Прежде всего, всякая попытка проникнуть в тайны природы вызывала недоверие религиозно настроенных людей. Философы-натуралисты каза лись подозрительными с теологической точки зрения, и другие названия, вначале вполне нейтральные, как, например, «ме теорологи» (исследователи неба), приобрели предосудительный оттенок. «Не веруют в божественное», «исследуют небо и по учают тому же других» — эти две вещи были связаны в на родном вотуме, предложенном Диопейтесом и направленном против А н а к с а г о р а . Что удивительного в том, что пробуж дающаяся спекуляция о проблемах познания, нравственности и права навлекала на себя упрек в излишнем мудровании? К этой боязни перед действительной или мнимой опасностью занятия науками присоединилось нерасположение к новому классу людей, занимающихся наукой. Мировоззрение греков всегда было аристократическим. Занятие ремеслами пользова лось у них еще меньшим уважением, чем у других обладающих рабами наций. 95 «Меньше всего презирали ремесленников ко
ринфяне, больше всего — лакедемоняне», — говорит Геродот, поднимающий вопрос о том, не заимствовали ли эллины пре небрежение к ремеслам от египтян? В Фивах существовал закон, допускавший избрание на должности только лиц, в течение десяти лет не участвовавших в рыночной торговле, и даже Платон и А р и с т о т е л ь находили нужным лишать граж данского полноправия ремесленников и торговцев. Очень не большое число промыслов, в числе их деятельность врача, пользовались общественным уважением. Применение умствен ного труда в пользу другого, который вознаграждался платой, считалось особенно унизительным. Это было как бы доброволь ным рабством. Специальность с о с т а в и т е л я ре че й, или адвоката, при самом возникновении своем подверглась насмешке комедий не меньшей, чем софисты. Кто, подобно оратору Ис ократу, занимался некоторое время этим делом, тот старался Цо возможности стереть воспоминание об этом; когда тот же Исократ принужден был открыть школу ораторского искусства, то при первом же получении гонорара он будто бы плакал от
т
стыда. При этом невольно вспоминается то неприятное чувство которое испытывал лорд Байрон и аристократы — основатели журнала «Edinburg Review» при получении своего первого пи сательского гонорара. Третий источник нелюбви к софистам шел от тех людей, которые безуспешно пытались устранить преподавание софистов и оказывались менее вооруженными в общественных делах и в частных правовых спорах сравнительно с образованными противниками. В этом смысле положение софистов в торговых Афинах довольно метко сравнивали с положением учителя фехтования в обществе, где поединок был установленным институтом. К этим общим причинам присо единилось сознательное влияние могущественной личности, об ладавшей самым высоким писательским дарованием. Платон презирал все современное ему общество; самые крупные госу дарственные деятели казались ему столь же малозначительны ми, как и поэты, и другие духовные вожди. Он определенно стремился оградить свое учение и свою школу, в которой он видел единственное спасение будущего общества, от всего того, что можно было смешать с ними; он как бы окружил свою школу рвом и окопами. Этот человек блестящего таланта и аристократического происхождения подвергался, очевидно, осуждению и преследованию, и в особенности со стороны своих близких. Этим объясняется, что вместо того чтобы творить открыто, на виду, и участвовать в общественной жизни, он предпочел «шепотом общаться с несколькими юношами» в сте нах школы, копаться в словах и расчленять понятия. Он страст но стремился к возрождению человечества, и резко отрицательно относился ко всему, что направлялось на другие, менее высокие цели. Мы укажем позже, как не без труда ему удалось сохранить для потомства образ Сократа, выделив его из массы софистов, с которыми современники совершенно его смешивали; они даже видели в нем типичного софиста.*
Платон в своей сатире пользуется всеми средствами, грубыми и тонкими. В своих нападках на софистов он всеобъемлющ ий один представитель этого сословия не уходит со сцены его
диалога без печати некоторого презрения или смехотворностиВпрочем, я ошибаюсь. Существует одно исключение. Как будто нечаянно, по ошибке, по поводу одного софиста Платон высказал
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Часть третья. Глава пятая. Софисты |
395 |
несколько слов несомненного уважения.* В диалоге «Лисид», говоря о совершенно не известном нам (своей незначительностью защищенном от нападок, можем мы прибавить) Миккосе, он называет его «другом и поклонником Сократа» и вместе с тем «дельным и основательным софистом». В остальных случаях оВ дзет волю своей злости. Когда учение софиста не дает ему повода для нападок, он достигает впечатления комизма тем, что заставляет его выступать как раз невпопад; так поступает оН с Гиппием и Продиком.** Слабое здоровье последнего и всесторонний талант первого в равной мере подвергаются на смешке. Крупной фигуре Протагора отдается дань уважения за его личную честность; зато устаревшее его красноречие, переданное с большим искусством, осмеивается, а действительно Ипи мнимо слабые стороны его мышления ярко освещены. Чаще всего Платон выдвигает те черты, которые больше всего претят аристократическому вкусу его сограждан и в особенности тргттям его сословия. Он любит намекать на профессиональную, ремесленную сторону их деятельности, в особенности на денеж ное вознаграждение, получаемое софистами за преподавание, причем ничтожность этого гонорара он объясняет малозначи тельностью их работы, а на высокий гонорар смотрит как на несоразмерное и назаслуженное вознаграждение.*** Насколько мало скромность считалась добродетелью в эпоху Платона, мы уже хорошо знаем (ср. стр. 303—304). Нет ничего невероятного
втом, что софисты, которым приходилось с трудом пробиваться
вжизни, делали все возможное, чтобы обеспечить себе успех
выступления. Зависть и соперничество были столь же обычны среди них, как и в среде всякой другой специальности, члены которой тесно соприкасаются друг с другом. Я не хочу этим сказать, чтобы одностороннее изображение тех форм, которые принимала в этом сословии всюду присутствующая человеческая слабость, могло дать более верное представление, чем тот же прием в применении к современным наследникам софистов, профессорам и писателям-популяризаторам, или к представи телям других сословий, адвокатам и народным представителям. Осмеивание софистов Платоном можно сравнить с шопенгау
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
п ** См. диалоги Платона «Гиппий меньший», «Гиппий больший»,
*ЧЮтагор» (341а—е). (Прим, ред.)
***См. прим, и доб. Т. Гомперца.
3 9 6 |
Т. Г ом перц . Г реч ески е м ы сл и т ел и |
эровским презрением к «профессорам философии»* или с вы падами Огюста Конта против «академиков».
В одном, однако, пункте критика Платона дает, без сомне ния, верное представление. Представляя диалектическую борьбу софистов с Сократом, он всегда заставляет Сократа побеждать. Хотя все эти разговоры суть лишь свободные измышления, однако эту черту мы должны признать исторически правильной. Ведь диалектическое преимущество Сократа составляло неос поримую основу его славы и его значительного влияния на последующее время. Однако странно, что именно в тех сочи нениях, в которых Платон нападает на софистов, пользуясь уже не легким оружием насмешки, а серьезной аргументацией, что там не только исчезают имена Протагора, Гиппия, Продика и т. д., но и сама «софистика» является в ином свете. Те, настоящие, старые софисты оказывались совершенно неспособ ными вести перекрестный диалог по методу Сократа в кратких вопросах и ответах; наоборот, в позднейших сочинениях ука зывается именно на эту способность как на сильную сторону софистов. Разрешение этой загадки уже давно найдено. Лите ратурная деятельность Платона охватывает по крайней мере половину столетия. Поэтому неудивительно, что те «софисты», против которых направлены его позднейшие сочинения, совер шенно не похожи на тех, которых имеют в виду его первые произведения. Это тем более понятно, что последние уже схо дили со сцены к тому времени, когда Платон начал писать. По крайней мере три комедии, острие которых направлено на деятельность софистов и на вводимые ими новые педагогические приемы, были написаны в то десятилетие, когда родился Пла тон. «Обжоры» Аристофана были поставлены на сцене за не сколько месяцев до рождения Платона (зимой 427 г.); его же ♦Облака» и «Льстецы» Евполида ** появились на сцене в то время, когда Платону было от 4-х до 6-ти лет (423 или 421 гг.). Вполне естественно, что афинский мыслитель в позднейшую эпоху своей жизни очень мало думал об этих софистах, а
* А. Шопенгауэр (1788—1860), как известно, вел образ жизни ака демического отшельника. О его жизни см., напр.: Фолъкелът И. А. Шо пенгауэр, его жизнь и учение. СПб., 1902.
** Эвполид (446—412 гг. до н. э.) — комедиограф, друг и соперник Аристофана. (Прим, ред.)
4F
Ч аст ь т рет ья. Г л а в а п ят а я . С оф ист ы |
3 9 7 |
гораздо более о других ненавистных ему философах, которых 0Н называл этим именем.*
Бичуемые Платоном софисты в диалоге «Софист» и в других диалогах, близких к первому по времени и по содержанию, суть ученики и ученики учеников Сократа, и прежде всего ненавистный враг Платона Антисфен ** со своими последова телями! Правда, Платон пытался провести связующие нити между этими «софистами» и теми другими, по праву носящими свое название; но искусственность этой попытки не ускользнет от внимательного читателя «Евтидема» и «Софиста». Та же терминология перешла и к Аристотелю, который нигде прямо не обозначает этим именем представителей старого поколения, и только один раз, говоря о способах зарабатывания гонорара, резко противопоставляет честную фигуру Протагора «софис там». Он употребляет это слово в трояком смысле: *** в старом наивном, без примеси какого-либо порицания, как он назвал софистами семь мудрецов; затем для обозначения отдельных философов, по большей части мало ему симпатичных, как Аристипп,**** ученик Сократа; и наконец, наиболее часто, для обозначения тех «эристиков», т. е. диалектических спорщи ков,***** вышедших из школ Антисфена, и поселившегося в Мегаре сократика Евклида,****** с которым он был во вражде в продолжение всей своей жизни. Так как именно эти философы изощряли свое остроумие в разных ложных силлогизмах, то и случилось, что не только слова «софист» и «софистика», но и «софизм», «софистично» приобрели то значение, ставшее пре обладающим впоследствии, которое им придали престарелый Платон и Аристотель в их полемике против эристиков. В том
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**Антисфен Афинский (ок. 444—ок. 366 гг. до н. э.) — ученик Сократа и софиста Горгия, основатель философской школы киников; о нем см. II том данного сочинения. (Прим, ред.)
***См. прим, и доб. Т. Гомперца.
****Аристипп Старший (ок. 435—355 гг. до н. э.) — ученик Со-
•Фата, основатель школы киренаиков; о нем см. II том данного сочинения. Шрим. ред.)
*****«Эристикой» называли искусство спора, преподаваемое софис- “Ми, которому Сократ и Платон противопоставили искусство «диалекти-
Ки*. или беседы. (Прим, ред.)
****** Евклид (ок. 365—300 гг. до н. э.) — ученик Сократа, основатель лософской школы мегариков (см. II том). (Прим, ред.)
398 |
Т. Г ом перц . Г р еч еск и е м ы сл и т ел и |
же значении, как у Аристотеля, это слово продолжало приме няться до конца древней истории. При случае оно употреблялось еще в старом нейтральном, если не почетном, значении, особенно во время так называемой позднейшей софистики эпохи римских императоров.* Гораздо чаще, однако, оно применялось с более или менее сильным оттенком презрения. В этом смысле уже Платона называли софистом его противники и современники, ораторы Лисий ** и Исократ,*** также и Аристотеля — историк Тимей, племянника Аристотеля, Каллисфена **** — Александр Великий, последователя Демокрита, Анаксарха ***** — Эпи кур, академика Карнеада ****** — стоик Посидоний,******* и так далее, каждого философа его противники, в конце кон цов, софистом обозвал Лукиан ******** и основателя христи анства.96
3. История этого слова рассказывается здесь не впервые. Однако полезно останавливаться на ней, излагая ее каждый раз с новыми подробностями, чтобы внушать ее и читателюспециалисту. Ибо многие, будучи принуждены признать пра вильность указанных фактов, обыкновенно легко забывают о них или не принимают их во внимание. Иной начинает с
откровенного признания, что двусмысленность слова «софист», и в особенности нелестное значение, которое оно приобрело впоследствии, было причиной несправедливого отношения к его
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**Лисий из Сиракуз (ок. 445—380 гг. до н. э.) — софистичес кий оратор, логограф (составитель речей на заказ) и преподаватель рито рики в Афинах; о нем идет речь в диалоге Платона «Федр». (Прим, ред.)
***Исократ (436—338 гг. до г. э.) — афинский политический
деятель и оратор, ученик софистов Горгия и Продика, ок. 390 г. до н. э. открыл собственную школу риторики. (Прим, ред.)
**** Каллисфен (ок. 370—327 гг. до н. э.) — историк, п р и н и м а л участие в походах Александра Великого. (Прим, ред.)
***** О нем см.: Диоген Лаэртский IX 58—60. (Прим, ред.)
****** Карнеад из Кирены (214—129 гг. до н. э.) — глава Новой Академии, скептик. (Прим, ред.)
******* Посидоний из Апамеи (ок. 135—51 гг. до н. э.) — крупней ший представитель Средней Стой, синтезировал стоическое учение с идеями Платона и Аристотеля. (Прим. ред.).
******** Лукиан (ок. 120—ок. 190 гг.) — греческий писатель-сатирик, автор «Диалогов богов». (Прим, ред.)
г
Ч аст ь т рет ья . Г л а в а п ят ая . С оф ист ы |
3 9 9 |
носителям и что на нас лежит обязанность восстановить их честь. Однако неожиданно для себя он снова попадает в обычное русло и трактует их, как будто бы они действительно были просто спорщики, бессовестные обманщики или провозвестники вредных учений. Даже когда, казалось бы, ум вполне свободен, все же трудно преодолеть силу укоренившихся ассоциаций. Как будто злой рок тяготел над софистами. Краткий промежуток опьяняющего успеха был приобретен ценой тысячелетней не справедливости. Два могущественных врага соединились против них: каприз языка и гений великого, если не величайшего, писателя всех времен. Конечно, Платон, пуская залпы своего остроумия и своей иронии, не мог предвидеть, что воздушные создания его богатого воображения и его юношеского пыла будут служить важными историческими свидетельствами. Он играл с живыми, не с мертвыми. Третье злосчастье, постигшее софистов, было то, что они умерли. Странствующие учителя не основали школы. Не было толпы верных учеников, которые могли бы сберечь их писания и сохранить их память. Уже через два столетия от их литературных произведений сохрани лись лишь жалкие остатки; а из последних до нас дошли только немногочисленные обрывки; бесстрастных свидетельств их де ятельности у нас совершенно нет.
Прежде чем перейти к ознакомлению с отдельными софис тами и с их учениями, полезно упомянуть об одном литера турном памятнике; хотя памятник этот и не носит подписи софиста, однако, оставляя в стороне всякие предположения о личности его автора, мы все же можем судить по нему об одном из родов их литературы. Гиппократовское собрание, ко торое, как помнят наши читатели, заключает в себе крайне разнообразный материал, содержит одно сочинение, которое мы с полной уверенностью можем приписать этому кругу и отнести к их эпохе. Маленькое сочинение «Об и с к у с с т в е » , * (т. е. 0 врачебном искусстве) есть защита медицины против обвинеНии, в которых издавна не было недостатка. «Апология вра чебного искусства» обнаруживает все черты, которые мы можем ожидать встретить в произведении софиста этой эпохи. Это не столько статья, сколько устная речь, тонко распланированная и искусно составленная. Если уже по этому одному ее нельзя
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
4 0 0 |
Т. Г ом перц . Г реч ески е м ы сл и т ел и |
приписать врачу, то другие обстоятельства не оставляют сомне ния в правильности нашего предположения. В конце речи автор противопоставляет ее «фактическим доказательствам врачей»; он выражает свое уважение врачам, как бы вежливо раскла ниваясь с ними на прощание, и ждет того же от них для себя и своих товарищей по профессии. Он ссылается на другую речь, которую он намерен составить впоследствии о других искусст вах. Касаясь вопроса теории познания, причем обнаруживается, что он противник Мелисса, он указывает на более подробное изложение этой темы; и здесь, по-видимому, автором является опять же он сам. Он так привык к словесному состязанию, что как бы видит перед глазами оппонента и спешит предупредить его возражения. Образование его энциклопедическое, и он охот но пользуется всяким случаем, позволяющим ему выйти за пределы своей главной темы, чтобы щедро сыпать мыслями по самым разнообразным вопросам. Так, на пространстве несколь ких страниц он касается проблемы возникновения языка, при чинности, отношения возможностей человека к случайности, восприятия к реальности, естественных задатков к приемам воспитания, обработки к сырому материалу и т. д. Его по всей справедливости можно назвать наполовину ритором, наполовину философом. Однако черты школьного учителя проступают и в нем. Привычка к преподаванию сказывается и в выдержанно уверенном тоне, и в той старательности, с которой он расчленяет и определяет вновь образуемые понятия. Стремление к ритму свидетельствует о том, что изложение не так давно освободилось от оков размеренной речи, а правильность построения фразы, тщательное выделение периодов и рельефность подчеркиваемых слов обнаруживает младенческое состояние художественной про зы. Легко представить себе энтузиазм, который вызывала эта новая литературная форма, это красноречие, соединявшее в себе богатое содержание с внешне законченной формой. Однако мы замечаем и слабые, темные стороны, которые, по-видимому, давали оружие врагам. Напыщенность оратора и его явно не скрываемое самолюбование, его чванство своей «мудростью» и «образованием» — как похвалялся своей «мудростью» уже рап сод Ксенофан (ср. стр. 153) — не могло нравиться изощренному вкусу. Буйное красноречие, безудержно скользящее по поверх ности мысли, мало содействовало основательности аргумента ции. Пристрастие к неожиданным оборотам, к полемическим