Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1

отрывка с теологическим бросается в глаза, и он также требует объяснения. Прежде всего нужно установить, каков не может быть смысл этого важного и, к сожалению, совершенно обо­ собленного фрагмента. Он не может иметь этического значения не может быть лозунгом морального субъективизма, чем он нередко становился в руках популяризаторов. Ибо ни точные слова этой фразы, ни полемическое направление ее против учения элейцев о единстве не дают ни малейшего основания для такого толкования. Положение о человеке как мере вещей (Homo-mensura-Satz, как говорят немцы), без всякого сомне­ ния, имело теоретико-познавательный смысл. Затем, «человек», противопоставляемый совокупности вещей, не может быть ин­ дивидуумом, а лишь человеком вообще. Не нужно доказывать, что именно такое толкование наиболее естественно и что его примет беспристрастный читатель. Таким читателем был, на­ пример, Гете, который только вскользь прочитав изречение Протагора, своим инстинктом гения лучше понял его, чем многие истолкователи. «Мы можем, — пишет Гете, — наблю­ дать природу, мерить ее, вычислять, взвешивать, как хотим; все же это только наша мера и наш вес, как человек есть мера вещей?»

Это решение в пользу не и н д и в и д у а л ь н о г о , а общего смысла достигает полной уверенности, если прибегнуть к стро­

гой аргументации. Ибо если кто из писателей-специалистов придерживается прежнего индивидуалистического толкования, недавно только серьезно поколебленного, тот необходимо должен избрать один из двух путей, которые мы должны в равной

мере признать ошибочными. Если один из этих путей логически возможен, то он невозможен грамматически; другой, будучи возможным грамматически, не допустим логически. Если бы Протагор хотел признать мерой всех вещей индивидуума, то

он должен был бы иметь в виду либо с в о й с т в а , либо су­ щ е с т в о в а н и е вещей. Первое из этих предположений мы не считаем вполне недопустимым. Ведь индивидуальные различия чувственного восприятия начали уже обращать внимание Фи' лософов того времени. Однако эта интерпретация, безусловно,

г

«что», а не «как»,* и которое и не может быть передано иначе, как это неоспоримо доказывается многочисленными параллель­ н ы й местами, в том числе вышеприведенным отрывком из книги о богах. Можно указать еще на то, что иначе отрица­ тельная часть фразы («несуществующих, как они не суть») была бы лишена всякого разумного смысла; ибо какой смысл спрашивать об отрицательных свойствах вообще несуществую­ щего? Наконец, третье и последнее: присутствие этого положе­ ния в самом начале книги, обобщающие выражения, употреб­ ляемые при этом («мера всех вещей...»), большое значение, очевидно, придаваемое ему его автором: все это говорит не в пользу того, что эта фраза была посвящена провозглашению хотя и не бессодержательной, но все же подчиненной и частной истины, индивидуальным различиям чувственных ощущений (медь имеет горький вкус для страдающего желтухой и т. п.). Что касается второй возможности индивидуалистического тол­ кования, то здесь дело решается следующим простым сообра­ жением. Какое значение может иметь, что человеческий инди­ видуум объявляется каноном или масштабом существования вещей? Если это может иметь какое-нибудь значение, то только как полное отрицание познаваемой объективной действитель­ ности. В этом случае это было бы малоудачным выражением той теоретико-познавательной точки зрения, которую мы теперь называем феноменолистической; в древности ее представляла

точке зрения нет места ни для «вещей», ни для понятия объективного бытия или вообще существования; здесь сущест­ вуют только субъективные «впечатления». Но что учение Про­ тагора совершенно не совпадает с учением Аристиппа и его Учеников — это несомненно и по внешним, и по внутренним причинам. Подведем итог. Знаменитый и возбуждавший споры °трывок, стоявший в начале «Ниспровергающих речей», вы­

1 0 1 0 Петр, не индивидуум, а человек вообще; положение это

ИМеет общее, а не индивидуальное значение. Наконец, человек

*

зом* Древнегреческое (Ьс, имеет значение наречия «как», «каковым обра- и союза «что». (Прим, ред.)

Дальнейшее разъясняет нам свидетельство Порфирия о том что полемика Протагора направлена против элейцев. В этом смысле прежде всего нужно вспомнить о ближайшем современ­ нике Протагора, о Мелиссе. И вот оказывается, что в ♦поло­ жении Мелисса» (стр. 162 и 164) мы имеем точную соотноси­ тельную противоположность отрывку Протагора. Элейское от­ рицание свидетельств чувств приобретает у Мелисса особенно резкую форму: «Итак, оказывается, что мы не видим и не познаем существующее (собственно: существующие)». Этому огульному отрицанию реальности чувственного мира Протагор противопоставляет столь же огульное утверждение его. Человек, или природа человека, есть мерило существования вещей. Это значит: только действительное может быть нами воспринято; недействительное не может быть предметом восприятия. И в этих мыслях (мы не знаем, как обоснованных) присутствует, по-видимому, побочная мысль, сквозящая в этом подчеркивании слова «человек»: мы, люди, не можем пробить грани нашей природы; достижимая для нас истина должна лежать в пределах этой природы. Если мы отрицаем свидетельство наших способ­ ностей восприятия, то по какому праву мы доверяем другим нашим способностям? И прежде всего, где найдем мы тогда материал для восприятия? Больше того: где искать нам тогда критерий истины и какой смысл будут иметь слова «истинный» и «неистинный», если мы отбросим только для нас существую­ щую человеческую истину?

В более строгой связи с положением Мелисса и в более резкой антитезе к нему находится положение Протагора в уже много раз упомянутом сочинении «Об и с к у с с т в е » , где оно приняло следующую формулировку. «Сущее» (вернее, сущие) «всегда и видится, и познается; а не-сущее» (вернее, не-сущие) «никогда не видится и не познается». Как можешь ты, тан примерно возглашает автор Мелиссу, утверждать, что вещи, которые мы воспринимаем, недействительны? Как могло бы недействительное восприниматься нами? «Ибо, если, — здесь идут собственные слова автора, непосредственно предшествую­ щие этой фразе, — не-сущее можно так же видеть, как и суЩее’ то я не знаю, как может кто-либо считать это не-сущим, если только его можно видеть глазами или познавать умом наИ сущее. Но это не так, а сущее» и т. д. (смотри выше). В этом

целям науки, или они сверхчувственного происхождения и сами по себе обладают строгой истинностью? Вряд ли можно сомневаться, что Протагор придерживался первого взгляда, что он даже первый его высказал и стал, таким образом, предше­ ственником тех мыслителей, которые, как в XIX столетии Лес­ ли, Гершель,* Милль и, наконец, Гельмгольц,** утверждали опытное происхождение геометрических познаний, аксиом и определений.

Впользу такого толкования взгляда нашего софиста говорит

иплатоновское толкование положения о человеке как о мере

вещей. 101 Он находит это положение вполне тождественным

тезе: «познание есть чувственное восприятие», или: всякое зна­ ние основывается на таком восприятии. Но дальше мы уже не должны полагаться на свидетельство Платона на том простом основании, что остальные его, относящиеся сюда, замечания не суть с в и д е т е л ь с т в а , а попытки вывести с л е д с т в и я , действительно или мнимо содержащиеся в положении Прота­ гора. Если чувственные восприятия, так приблизительно за­ ключает Платон, совершенно истинны, а восприятия одного индивидуума часто рознятся от восприятия другого, то из этого положения вытекает, что из противоположных восприятий по­ лучаются одинаковые истины. И далее, так как Протагор вместе с большей частью своих современников не различал, повидимому, достаточно строго действительных восприятий от выводов, из них получаемых, то из положения Протагора Пла­ тон выводит дальнейшее следствие: что и противоположные мнения обладают одинаковой истиной, что, говоря короче, «для в с я к о г о и с т и н н о то, что е му к а ж е т с я и с т и н ­ ным»! И вот мы и получим осмеянное мнимо протагоровское учение, которому оказывают еще большую честь, называя его к р а й н и м с у б ъ е к т и в и з м о м или скептицизмом. Скорее, его можно назвать крайним сумасбродством. Оно нарушает всякое мышление, всякую правильность жизни, всякое препо­ давание, всякую науку, всякое учение. И однако этот мнимый

* См. прим, и доб. Т. Гомперца. Гельмгольц, Германн-Людвиг-Ферди- нанд (1821—1891) — знаменитый естествоиспытатель-энциклопедист, впер­ вые точно сформулировавший закон сохранения энергии, автор многих выдающихся идей в области физиологии, электро- и гидродинамики- (Прим, ред.)

отрицатель всякой объективной истины, и вместе с тем всех общеобязательных норм, был больше, чем четыре десятилетия посещаемым и высокопочитаемым учителем, прославленным оратором и писателем; он не только выставил целый ряд по­ зитивных принципов, он дал им яркое выражение и возвещал их, как пророк. Он пытался установить законы в самых раз­ личных областях знания. Различие п р а в и л ь н о г о и н е ­ п р а в и л ь н о г о , с о о т в е т с т в у ю щ е г о п р а в и л у и н е ­ с о о т в е т с т в у ю щ е г о играет в круге его мыслей не малое, а скорее, слишком большое значение.

Однако — может спросить тот или другой из читателей — разве мы не слышим скептических мыслей из уст самого софиста? Разве не обнаружил он своего сомнения в существо­ вании богов словами, которые определенно рисуют его умст­ венный уклад? Совершенно верно. И однако именно этот от­ рывок дает решительный, недопускающий возражения аргу­ мент, что с к е п с и с т а к о г о рода, какой Платон вычитал из положения о человеке как мере вещей, совершенно чужд его автору. Протагор обосновывает свое воздержание от суж­ дения в этом единичном случае фактическими основаниями, лежащими в основе именно этой частной проблемы. Никто до сих пор (так примерно говорит он) не видел богов; но для того чтобы с некоторой уверенностью увидеть следы их дея­ тельности в мире или отрицать таковые, для этого недостаточно человеческой жизни, время нашего наблюдения слишком не­ велико. Поэтому на этот вопрос он не может дать ни поло­ жительного, ни отрицательного ответа. Совершенно иным дол­ жен быть его ответ, если бы в основе его мыслей лежала максима: «для всякого истинно то, что ему кажется истин­ ным». Тогда ответ его был бы таков: боги существуют для тех, которые в них верят; они не существуют для тех, кто в них не верит.

Однако не только скудные аутентичные фразы софиста оп­ ровергают эту конструкцию; сам Платон свидетельствует про­ тив нее. В диалоге «Протагор» он дал образ человека, ко­ нечно, верный в основе, хотя и написанный в резких тонах и с несимпатичным оттенком, который не имеет, однако, ниНего общего с ложным изображением того же человека в *Теэтете». Тому мыслителю, который в первом диалоге ха­ рактеризуется избытком уверенности и догматической напы­

428 Т. Гомперц. Греческие мыслители

щенности, во втором случае приписывается отрицание всякого различия между истиной и заблуждением. И надо обратить внимание: в первом диалоге он выводится как живой, Во втором он упоминается как давно умерший. Там живо воспо­ минание о действительно виденном, здесь мысль руково­ дится голыми схемами. Там перед нами лицо, здесь — форму­ ла. Там — с о з е р ц а н и е , здесь — у м о з а к л ю ч е н и е , там

живо нарисованная картина, здесь тонкое кружево рассужде­ ния. Всякий, кто заметил это противоречие и кто действи­ тельно знает Платона, не будет колебаться в вопросе, где нужно искать историческую правду и где Платон хотел ее дать.

Рассмотрение цели, которая руководила автором «Теэтета», займет нас, когда мы перейдем к разбору этого сочинения Платона.* Однако здесь уместны некоторые замечания. Писание диалогов создало Платону совершенно своеобразные трудности. Главным лицом своих разговоров он сделал Со кра т а . Однако он не хотел и не мог отказаться от разбора и критики послесократовских учений. Правда, он не особенно старался избегать анахронизмов. Однако одно было невозможно. Сократ не мог выступать против учений, которые появились п о с л е его смер­ ти. Здесь нужны были обходы; нужно было выдумать приемы, которые бы никогда не ставили в затруднение изобретательный ум поэта-философа. Один раз Сократ узнает об одной доктрине «во сне» — только потому, что указанное соображение не по­ зволяло, чтобы Сократ мог узнать о ней (доктрину эту создал его ученик А н т и с ф е н ) ** более обычным способом. Так же поступает он и в «Теэтете». Здесь он заставляет Сократа излагать и оспаривать теорию познания, которая признается «тайным учением» Протагора, очень отличным от того, что софист открыл большой массе. Принимающий участие в разговоре ревностный почитатель Протагора, глубокий знаток его метафизических сочинений, поражен этим разоблачением. Одним словом, Платон говорит своим читателям настолько ясно, насколько это допус­ кает избранная им форма, что он прибегает к ф и к ц и и . В дей­ ствительности, как это уже давно известно, но еще не всеми признано, Платону нужно было разобраться с теорией Арис-

*Не включено в русский перевод данного издания. (Прим, ред.)

**См. прим, и доб. Т. Гомперца, а также прим. ред. к стр. 397.

т11ППа.* Правда, Платон, для которого nil molitur inepte, вместо этой фиктивной формы мог бы прибегнуть к другой, если бы 0в не хотел указать на внутреннюю связь учения Аристиппа

сучением Протагора. Вступлением и необходимой подготовкой

кэтой прозрачной мистификации является то изложение протагоровского положения о мере вещей, о котором мы сказали

вьнлеЗдесь главной задачей Платона было бороться с трудвостями проблемы познания, причем изложение и оспаривание слегка замаскированного учения Аристиппа составляло лишь рдстн шаг этого длинного пути; и так как упоминание о Про­ таго р е вызвано лишь художественной необходимостью, то в за д а ч у Платона совершенно не входили освещение и оценка

исторической его личности. Потому ничто не мешало ему и, напротив, многое требовало отделить протагоровское положение от автора и от обстановки; не нужно было спрашивать, как автор понимал и применял это положение, нужно было только вычитать из этой формулы, что в ней содержалось. Было бы неправильно говорить о нарушении исторической истины там, где писатель намеренно устраняет от читателя всякую мысль об исторической точности.

Но произошло неожиданное. В этом случае так же, как и в отношении «софистики», необычайный авторитет «божествен­ ного Платона» оказал прямо антиисторическое влияние. Почти вся древность и все Новое время до самого недавнего времени принимали платоновское толкование этого положения за чистую монету. Там и сям из сообщений отдельных древних писателей проступает иное толкование; но большая часть даже не отдавала себе труда серьезно разобраться в маленьком отрывке. Это и не удивительно, если уже Т и м о н ** (незадолго до 300 г. до Р. X.), судя по его шуточным стихам, не постарался грамма­ тически правильно понять отрывок о богах. К пренебрежитель­ ному отношению к литературе софистов, оттесненной влиянием

* Глава школы киренаиков, учение которого имело в своей основе софистические истоки. (Прим, ред.)

** См. прим, и доб. Т. Гомперца; Тимон из Флиунта (ок. 325—235 гг. До а. э.) — философ-скептик, оратор и автор сатирических стихотворений; 0 аем см.: Диоген Лаэртский IX 109—115; Лосев А. Ф. Культурно­ историческое значение античного скептицизма и деятельность Секста Эм-