Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1

источнике заключительная часть гласила приблизительно так: еще меньше может язык, составляющий часть нашей природы, давать представление другим о внешнем и чуждом нашей субъ­ ективной сущности бытии, даже если бы мы сами имели о нем понятие.

Для обоснования этого тезиса нужно заметить, что он со­ держит действительно ценную мысль и неопровержимо дока­ зывает и обосновывает ее, именно ту мысль, что мы совершенно не можем быть уверены в полном тождестве элементарных ощущений наших и других людей. При этом несущественно, что в аргументацию вплелось несколько обычных в то время

вместе с тем двояким». (Смешение тождества по качеству с тождеством по числу.) «И даже допустив это, все же одно могло бы я в л я т ь с я обоим различным, так как они не вполне подобны; ибо если бы они были таковыми, то их было бы не двое, а один» (такое же смешение).

3. Значительно труднее судить, собственно, о цели этого венка тезисов, нежели о его логической ценности. Никто не сомневается, что полемическое сочинение Зенона дало образец. Но был ли и руководящий мотив тот же, что у Зенона, об этом по крайней мере можно ставить вопрос. Этот последний хотел, как известно нашим читателям, отплатить за те нападки, ко­

случае между сравнительно наивной верой в свидетельство чувств, которую исповедовал Эм п е д о к л , и элейским отрица­ нием ее — целая пропасть. Эмпедокловское учение о природе Должно было быстро устареть ввиду новых умственных течений; какой-нибудь Зенон или Мелисс не могли смотреть на него кначе, как с насмешливым пренебрежением. И действительно, Древность уже имела «критику» эмпедокловского учения, выЩедшую из-под пера З е но на . * Мы видели уже, что аргумен­ тация Горгия была главным образом, если не исключительно, направлена против элейцев. С особенным удовольствием он натравляет одного на другого двух младших представителей

См. прим, и доб. Т. Гомперца.

учения о бытии. Так во второй аргументации первого тезиса которую мы должны рассмотреть подробнее. Из старого догмата физиков, из вечности или временной неограниченности мира Мелисс вывел его пространственную неограниченность (ср стр. 181). Горгий подробно доказывает ему, что такое беско­ нечное не может существовать. Ибо где может оно существовать? Не в себе и не в другом; так как в последнем случае оно не было бы бесконечным, в первом же случае существовало бы две бесконечности: содержащая и содержимая. А что при этом он опирается на зеноновский аргумент, касающийся простран­ ства, это определенно указывается в нашем главном источнике. Это опровержение одного из младших элейцев другим, во всяком случае, очень забавляло его, и возможно, что тут было замешано

иличное чувство.

Сбольшей достоверностью решается вопрос о том, предна­ значался ли нигилизм Горгия для разрушения фундамента всех наук и содействовал ли он этому. Таково было всеобщее мнение, против которого возражал до сих пор только Георг Грот. Его предположение, что Горгий не касался феноменального мира,

алишь за ним лежащего, «ультрафеноменального или ноумена», было встречено замечанием: «наши сведения не содержат ни малейшего указания на такое ограничение».* Конечно, нет. Но разве нужно ясное указание или хотя бы намек там, где не­ двусмысленно говорят факты? Способ выражения Грота слиш­ ком современен и потому не вполне адекватен. Но совершенно аналогичное отношение, как между кантовским феноменом и стоящим за ним ноуменом, или «вещью в себе», существовало между чувственным миром и «сущим» Парменида и Мелисса, хотя это сущее еще носит на себе следы эмпирического проис­ хождения и хотя оно все же еще мыслится как пространствен­

ное. Правда, мы напрасно ищем у Горгия термина, который бы резко указывал на это различие. Но разве кто-нибудь думает серьезно, что Горгий, отказываясь от «сущего», был склонен отказаться от всякого понимания природы вещей? Разве он отрицал всякую правильность в природе? Разве он не ожидал восхода солнца следующего дня, возврата ближайшей весны, повторения одинаковых событий при одинаковых обстоятель­ ствах, разве не верил он в прочность вообще свойств, как и

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

его философские противники? Кто не думает этого и не склонен Приписывать тонкому мыслителю грубой, бросающейся в глаза непоследовательности, тот должен предположить, что это раз­ личие, отмечено ли оно или нет техническим термином, во всяком случае существовало в его уме. А тогда, может быть, напрашивается предположение, что это отсутствующее обозна­ чение можно найти там, где Горгий говорит с нами собствен­ ными словами, а именно в названии книги: «О природе, или О не-сугцем». Правда, недавно это заглавие назвали «грубым фарсом» и увидели в нем доказательство того, что Горгий шутил со своими тезисами. Но в противовес этому следует напомнить, что коринфский философ, Ксениад * (современник Демокрита), полагал, что все исходит «из не-сущего» и снова погружается «в не-сущее». Учение Платона о материи дает нам пример совершенно серьезно задуманного применения понятия не­ сущего.

Если мы не ошибаемся, то настоящий и самый глубокий основной мотив полемики Горгия мы находим во втором тезисе. Из него мы узнаем, что в аргументации элейцев он нападал на то, что должен находить неправильным всякий непредубеж­ денный читатель. При чтении Парменида и Мелисса у нас все время невольно навязывается возражение. Как можете вы — хочется сказать обоим мыслителям — так уверенно относить значительную часть всего человеческого познания к области обмана, остальную часть считать неоспоримой истиной? Где ручательство за то, что одна часть ваших способностей вас всецело обманывает, тогда как другая ведет к безошибочному пониманию? 105 Где мост, ведущий вас из мира субъективной

иллюзии, в которую вы сами вполне погружены, к области чистого объективного бытия? Учение П а р м е н и д а давало тем более повода такому возражению, что оно всецело основывало Душевную жизнь на телесной. Правда, он выражается так только в «словах мнения» (ср. стр. 174). Однако и в «словах истины» нет ничего, что бы противоречило этому. Ему и его последо­ вателям нельзя было ухватиться за принцип: тело вводит нас в заблуждение, но бессмертная душа несет нам вести из мира чистой истины. Ибо ни одно слово не указывает на то (а все, наоборот, говорит против), чтобы Парменид приписывал «псю-

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

хэ», которая, по его мнению и согласно орфико-пифагорейскому учению, переживала тело и испытывала разнообразные превра­ щения, какое бы то ни было участие в бодрственной душевной жизни и в процессе познания. Вряд ли мы ошибемся, предпо­ лагая, что неудовлетворенность столь малообоснованными дог­ матическими утверждениями и являлась самым сильным мо­ тивом полемики Горгия против элейцев и отстаиваемого ими учения о бытии.

4.Здесь кстати напомнить о родственных явлениях той же

эпохи. Р а с т у щ е е с а м о о г р а н и ч е н и е , борьба против само­ уверенного догматизма старых школ — вот та главная черта поворота, произведенного Гиппократом и его учениками во врачебной науке. С этим связывался уклон к р е л я т и в и з м у , первые намеки которого мы встречаем уже у Г е р а к л и т а . Не то, что человек есть сам по себе, а что он есть по отношению к тому, что он ест и пьет, а также к тому, что он делает, — вот та скромная, но вместе с тем и труднодостижимая цель исследования, намеченная глубокомысленным автором книги «О старой медицине». Пышные фантазии, изгнанные им из области науки, он заменил скудными, но верными результатами наблюдения и опыта. Такое же умаление высокопарящих до сего времени притязаний и тот же дух релятивизма находим мы в единственном сохранившемся нам памятнике так назы­ ваемой «софистики», в речи «Об искусстве». Назовем ли мы Протагора автором этого сочинения или нет, во всяком случае мы встречаем там главное метафизическое положение этого софиста, и притом в такой форме, которая ясно указывает на влияние этого релятивистского духа; при этом мыслитель, ко­ торый так определенно ставил «человека» на первом плане познания, не мог не видеть, что познание ограничено пределами человеческих способностей.

С а м о о г р а н и ч е н и е и р е л я т и в и з м , эти черты мы снова встретим при характеристике ближайшей эпохи в учении Сократа; другим признаком повышенной строгости научных

* Продик из Кеоса (род. ок 470 г. до н. э.) — софист, занимался главным образом философией языка и применением моральных аллегорий. (Прим, ред.)

IT

точным различением синонимов, к несчастью, известным нам только в общих чертах. Точностью в применении слов отлича­ ются и речи, влагаемые Платоном в уста П р о т а г о р у . Видеть здесь прогресс не мешает нам даже намеренно карикатурное изложение. Так, например, когда Платон заставляет софиста говорить о применении оливкового масла в поваренном искус­ стве, цель которого лишь в том, «чтобы заглушить отврати­ тельные впечатления от кушаний и приправ, достигающие через нос»,* то комичность заключается здесь в несоразмерности тонкости выражения с тривиальностью его применения. Однако этот ловкий прием несравненного карикатуриста не может за­ ставить нас не видеть заслуги в строгом разграничении чувст­ венного впечатления и его объекта, с одной стороны, и чувст­ венного ощущения и сопровождающего его чувства удовольствия и неудовольствия, с другой, каковое различение было совер­ шенно чуждо той эпохе. Собственно попытку определения по­ нятия мы впервые встречаем в сочинении «Об искусстве* в следующей фразе: «И прежде всего я хочу определить, что я считаю сущностью (или целью) врачебного искусства, а именно: полное устранение страдания больных и смягчение силы стра­ дания и (как прибавляется с намеренной парадоксальностью) не осмеливаться подходить к тем, которые уже осилены болез­ нью*. Невыполненное намерение определения мы встречаем у Демокрита: «Человек есть то, что мы все знаем», а его же определения понятий тепла и холода, известные Аристотелю, не сохранились. Первоначальной родиной этих попыток была область м а т е м а т и к и . На это указывает (не говоря уже о приписываемом Фалесу определении числа) указанная выше полемика П р о т а г о р а против определения касательной, а так­ же те определения, которые А в т о лик приводит в начале своих книг «О подвижном шаре* и «О восходе и заходе звезд». (Если эти книги и относятся к исходу четвертого века, то, во всяком случае, они предполагают длинный ряд предшествен­ ников). ** Пифагорейцы (как сообщает Аристотель) пытались определить некоторые моральные понятия. Наконец, мы нахо­ дим два определения у Горгия: определение риторики, которого

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

**См. прим, и доб. Т. Гомперца.

1«ак представителя ранней, им самим отвергнутой впоследствии

стадии своей деятельности; а потому и это обстоятельство го­ ворит против предположения, что эти парадоксальные тезисы входили как бы клином в деятельность софиста и делили ее на Две неравные части. Правда, мы совершенно не знаем ни того, сопровождал ли он свои физические теории подобно Пар­ мениду оговоркой, ни то, имел ли он в виду при оспаривании понятия бытия исключительно строгую элейскую его форму или перешел к феноменалистическому воззрению и избегал ли как ученик его, Ликофрон, употребления глагола «быть» в качестве связки. Мы не можем даже разрешить противоречие между двумя свидетельствами наших главных источников; с одной стороны, Горгий якобы утверждал, что «ничто сущест­ вует», с другой — он будто бы оспаривал само понятие как бытия, так и не-бытия.

Так называемым н и г и л и з м о м Горгия хотели объяснить то, что он будто бы отказался от научных занятий и предался исключительно искусству диалектики; но так как факты про­ тиворечат этому, то говорят, что, будучи последовательным, он должен бы был поступить так. Однако никто не хочет сделать такого же заключения в другом аналогичном случае. По словам Кс е но фо нт а , Сократ особенно выдвигал противоречия в фи­ лософии, которые разделяли его предшественников * совершен­ но так же, как это делал Горгий. Одни утверждали, что сущее только одно, другие, что оно бесконечно по числу; одни говорили о постоянном движении, другие отстаивали всеобщую непо­ движность, одни утверждали возникновение и гибель всех ве­ щей, другие отрицали и то и другое. Отсюда Сократ делал заключение о бесплодности и безрезультатности подобных ис­ следований, выходящих, как он думал, за пределы человеческих способностей. Однако он не делает дальнейшего заключения о тщетности всякой попытки, направленной к пониманию при­ роды. Он хочет, чтобы его ученики приобретали известный запас сведений о природе, нужный для практического приме­ нения, например, чтобы по астрономии они знали столько, сколько нужно для кормчего. Мысль, что вся наука лишена Почвы до тех пор, пока не устранено это противоречие мнений,

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

458 Т. Гомперц. Греческие мыслители

совершенно чужда Сократу, настолько чужда, что он, напротив хочет открыть для исследования новую область, делая предме­ том основательного прозрения «человеческие вещи».* И в этом предприятии его не смущает сомнение, явившееся результатом обнаружения указанных противоречий.

Правда, Сократ не расчленял критически и не отвергал подобно Горгию понятие «сущего». Но никто ведь не будет утверждать, что это понятие, которому Сократ, как и Горгий, не хотел приписывать с уверенностью никаких предикатов, играло какую бы то ни было роль в его учении. Правильно лишь то, что он оставил старые истоптанные тропы исследо­ вания, так как они не вели, казалось, к желанной цели. Здесь мы касаемся пункта, который имеет большое значение для характеристики эпохи. Разочарование в возможности разрешить задачи, над которыми бились предшествующие поколения, яв­ ляется одним из факторов того переворота, который мы уже наблюдали на многочисленных примерах. К о с м о л о г и я (в са­ мом широком смысле слова) все более и более оттесняется а н т р о п о л о г и е й (тоже в самом широком смысле этого сло­ ва) . 106 Мы уже пытались дать подробную оценку некоторым из

этих факторов (ср. стр. 363—364). Следует, однако, упомянуть еще об одном, самом неприметном и в то же время самом действительном факторе, о времени. Нужно было пройти зна­ чительному времени, прежде чем человек стал для себя достой­ ным объектом научного рассмотрения. Нужно было время и обусловленный им рост самооценки, и рядом с этим постепенно увеличивающееся господство над природой и усовершенствова­ ние государственной и общественной жизни, наконец, и накоп­ ление духовных сокровищ. Сначала пробуждающееся стремле­ ние к исследованию обращалось исключительно на внешнюю природу. Если при этом человек не вполне забывал себя, то он казался себе зеркалом, мутным и хрупким зеркалом внешнего мира. Наступил, наконец, момент, когда самосознание обратило его внимание на его собственные способности как на границы и условия всякого познания; как следствие бесплодных попыток разрешить проблему мира явился упадок духа. Эти обстоятель­ ства вместе с повышенной самооценкой направили внимание

* Т. е. этические определения. (Прим, ред.)

ЕПЭ Е Э Е Э ЕГЭ ЕГЭ ЕГЭ Ь Э 1л cJ Ь cJ 1л cJ ETQ

|Д ГД Е»1 ГД G1 ГДЕ] ГДЕ] ГДЕ] | Д Е 1 Г Д Е ] Г Д Е 1 Г Д Е 1 г а д

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Расцвет исторической н а у к и

Широкого развития достигли в эту эпоху исторические ис­ следования. Наряду с огромными собраниями преданий, вроде сочинения Ферекида,* появляется и изображение непосредст­ венной современности. Историк рассказывает не только об Уране и Кроносе, но и о Перикле и Кимоне. От эфирного сияния Олимпа его взор снисходит к скандальной хронике повседневной жизни. Фазиец Стесимброт в своей книге «О мистериях» с равным усердием собирает полузабытые мифы и грязные сплет­ ни, которыми его исторический памфлет очернил величавые образы афинских государственных деятелей. При этом он еще находил время в отдельном сочинении рассказывать жизнь Гомера и толковать его поэмы.** Кроме него были и другие значительные деятели в области истории искусства и литера­ туры. Из древнейших можно назвать Д а м а с т а и Главка из Регия; первый был автором сочинения «О поэтах и софистах», причем под софистами подразумеваются просто философы, оче­ видно, ради параллели с поэтами; второй был современником Демокрита и написал сочинение «О старых поэтах и музыкан­ тах». И великий энциклопедист занимался исследованием ис­ точников поэзии в своих произведениях, посвященных гоме­ ровским поэмам; в других сочинениях он говорит о музыке и

* Т. е. историй мироздания, представленных в виде теокосмогоний, или историко-мифологических описаний. (Прим, ред.)

** См. прим, и доб. Т. Гомперца.