Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1
.pdfЧ аст ь т рет ья . Г л а в а п ят а я . С оф ист ы |
401 |
выражениям могло объясняться стремлением к эффекту. Однако и стиль речи, напоминающий произведения архаического плас тического искусства с его застывшими формами, с неподвижной правильностью и яркими красками, должен был скоро устареть
ипроизводить холодное и неприятное впечатление рядом с более совершенной архитектоникой, отличающей прозу Платона
иотчасти Исократа.
4.Однако мы должны быть осторожными в обобщениях. Несомненно, что вышеприведенная характеристика содержит больше, чем только индивидуальные черты. Но мы впадем в ошибку, если сочтем типическим значительное по своим мыслям сочинение «Об искусстве» (мы будем говорить о нем еще в
другом месте). Ибо в частностях и даже по духу своих учений софисты настолько расходятся, что, объединяя их в одну главу, мы руководимся скорее установившимся обычаем, чем внут ренними мотивами, и этим поддерживаем ложный взгляд, будто они образуют особый класс в кругу греческих мыслителей.
П р о д и к из К е о с а * прибыл в Афины в качестве посланца своих соотечественников и приобрел здесь значительное влия ние. Обычно его считают наиболее безобидным из софистов, уделяют ему особое место и даже называют «предшественником Сократа», с которым он действительно дружил. Однако Платон обошелся с ним не лучше, чем с другими его сотоварищами по профессии. «Всемудрый» Продик является для него пред метом едкой и довольно грубой насмешки. Не избегнул он и насмешек комедии. В «Вертелах» Аристофана мы читаем сле дующие строки: «Если его не испортила книга, то это дело довершил болтун Продик». Сократик Эсхин ** в своем диалоге «Каллий» указывает на двух «софистов, Анаксагора и Продика» — обращаю внимание на это сопоставление — и упрекает последнего в том, что он воспитал оппортунистичного, часто называемого беспринципным, политика Ферамена,*** высоко,
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**Эсхин (382—ок. 314 гг. до н. э.) — афинский оратор и полити ческий деятель. (Прим, ред.)
***Ферамен — один из тридцати тиранов, глава умеренной олигархии, совершИВШий в 411 г. до н. э. антидемократический переворот в Афинах. 1«рим. ред.)
402 Т. Г ом перц . Г р еч еск и е м ы сл и т ел и
однако, ценимого Аристотелем, как это мы узнали недавно Параллелизм с Сократом бросается в глаза. Последний тоже считался развратителем юношества, и на него также, прежде всего, обрушилась комедия; ему тоже указывали на результаты его воспитания (Алкивиад и Критий). Но ни эта параллель, ни сопоставление с почтенным Анаксагором не могло спасти имени Продика. Помогло ему лишь то случайное обстоятельство, что сохранились другие беспристрастные свидетельства, умеряю щие нападки противников, философа и сатирика; последний, однако, в другом месте с похвалой отзывается о мудрости софиста.
Продик был глубокой и серьезной натурой. Через посредство киников он оказал значительное влияние на последующее вре мя. Мы не можем сказать, что он сделал как натурфилософ; об этой стороне его научной деятельности свидетельствуют лишь заглавия двух книг: «О природе» и «О природе человека». Из иронических замечаний Платона мы узнаем о другой стороне его деятельности, о его опытах синонимики, т. е. сопоставлении слов одинакового значения и различении их оттенков. Руково дило ли им в этом занятии желание создать опору для стилис тики, как этим в действительности и воспользовался Фукидид, или он хотел точным разграничением понятий содействовать научному мышлению, или и то и другое вместе, — об этом мы знаем так же мало, как и о том, насколько он достиг своей цели. Мы можем лишь утверждать, что такое предприятие шло навстречу действительной потребности эпохи. Спекуляция о языке, как и космические теории, обращалась прежде всего к самым трудным, к совершенно недоступным для того времени проблемам; свести ее с этих высот, обратить внимание на форму и на материал существовавшего тогда языка вместо того, чтобы заниматься вопросом о происхождении языка, и это было уже само по себе полезным предприятием. Мы увидим, что и П р о т а г о р занимался анализом форм языка. П р о д и к первый удостоил научного внимания материал языка. Если он хотел этим помочь художественному пользованию языком, то опыт его прежде всего, однако, должен был отразиться на мышлении. Можно пожалеть, что его попытка не нашла более ревностных подражателей. Различный смысл слов и отсутствие ясного по нимания их значения служили обильным источником ошибок, как мы это видели при рассмотрении элейских доктрин. Если
Ч аст ь т рет ья . Г л а в а п ят а я . С оф ист ы |
403 |
бы дело Продика продолжалось, то были бы избегнуты многие ложные выводы, которых немало и у Платона; жатва мнимых априорных доказательств и эристических ложных заключений была бы менее обильна.
Гораздо лучше знаем мы морально-философские взгляды Продика. Миросозерцание его было мрачным; он может быть назван древнейшим пессимистом. Его имеет в виду Е в р и п и д , говоря о человеке, который находит, что зло мира перевешивает его блага.* Обусловливалось ли такое миросозерцание его сла бым здоровьем, или в нем отразилось отношение к жизни его соотечественников, обитателей острова Кеоса, среди которых самоубийства были чаще, чем среди других греков, — мы не можем решить этого вопроса. Когда Продик своим низким голосом, с потрясающей силой вырывавшимся из его хилого тела, рассказывал о злосчастиях человеческой судьбы, когда он перебирал все возрасты, начиная с новорожденного, который жалобными криками встречает свое вступление в жизнь, кончая вторым детством — глубокой старостью, когда он говорит о смерти как о жестокосердном кредиторе, который отбирает от плохого плательщика один залог за другим, слух, зрение, по движность членов, то по рядам слушателей пробегало заметное волнение. В другой раз — упреждая Э п и к у р а — он пытался оградить своих учеников от страха смерти, стараясь доказать, что смерть не затрагивает ни живых, ни умерших: ибо пока мы живем, смерти нет, а когда мы умираем, нас больше нет. У него не было достатка в поводах к подобным ободряющим душу наставлениям. Заключительным выводом его пессимис тической мудрости была не тупая резиньяция или аскетическое отречение от мира и не поощрение погони за наслаждениями в мутном потоке жизни. Выше наслаждения ставил он труд. Практика согласовалась у него с теорией. Древность прославила его как человека, который, вопреки своему болезненному со стоянию, полностью выполнял свои гражданские обязанности. Часто он путешествовал в качестве посланца своей родины. Героем его был Геракл — образец мужественности и полезной Деятельности. Прославление Продиком предков лакедемонских Ч&рей могло быть причиной того, что его ценили и почитали
вСпарте, нерасположенной вообще к иностранным учителям-
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
404 |
Т. Г ом перц . Г р еч еск и е м ы сл и т ел и |
философам. Всякий знает басню «Геракл на распутье»,* образ чик поучительного красноречия, составленную по образцу софокловского «Суда Париса» (состязание Афины и Афродиты). Эта басня имела большое влияние в древнем мире и отразилась даже в ранней христианской литературе, как, например, в «Пастыре* Гермы и в других сочинениях. Произведение, в которое входила эта басня, называлось «Оры»; мы не знаем, что оно заключало кроме нее: может быть, вышеприведенные пессимистические рассуждения, может быть, в противовес им, также и оценку здоровых наслаждений, меньше всего подвер гающихся злоупотреблению, наслаждений природой и ее созда ниями; подобные рассуждения могли встречаться и в хвале земледелию, приписываемой нашему философу. Таким образом, его мировоззрение и его жизненные идеалы довольно ясно обрисовываются нам. Он до дна испытал горечь человеческого существования. Этому он противопоставляет мужественность, которая связана, по его мнению, не с пассивным наслаждением, а с энергичной работой и с наиболее простыми условиями жизни. Он не был, однако, только провозвестником нового идеала: его тонкий ум проявляет себя и в сочинении «О пра вильности языка», и в морально-философских исследованиях. В учение о нравственности он ввел понятие, которое играло впоследствии большую роль у к и н и к о в и их последователей с тоиков: понятие безразличия вещей самих по себе, которые приобретают ценность только при правильном употреблении их, предписываемом разумом; ** сюда он причислял богатство и все то, что обычно называют внешним благом. Мы увидим впоследствии, насколько он приближался в этом пункте к Со крату. Следует упомянуть еще об одном учении мудрого кеосца, о происхождении веры в богов. Он предполагал, что те объекты природы, которые производят наиболее сильное и наиболее благотворное влияние на человеческую жизнь, удостоились, прежде всего, божественного почитания, таковы: солнце, луна, реки (он имел в виду почитание Нила), также полевые плоды (при этом он мог иметь в виду культ вавилонян). К этим объектам природы он прибавлял затем героев культуры, кото рых люди обожествляли за важные и полезные изобретения-
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Ч аст ь т рет ья . Г л а в а п ят а я . С оф ист ы |
405 |
Так, например, Дионис был, по его мнению, человеком — мне ние, разделяемое в нашу эпоху и Иоганном Генрихом Фоссом (1 8 3 4 ), который называет его «обожествленным изобретателем
вияа»- Если в этом вопросе Продик стоял на ложном пути, то он по крайней мере раскрыл одну из основ религиозного культа, фетишизм. Допускал ли он существование объекта веры или нее просто оспаривал реальность божественного? Почти, навер ное, первое. Иначе как объяснить, что такой религиозный человек, как К с е н о ф о н т , только с похвалой отзывается о Продике, а видный представитель пантеистически настроенного стоицизма, любимый ученик основателя школы Зенона Персей * в своей книге «О богах» хвалит вышеприведенное учение кеосца. Таким образом, является предположение, что острие этого уче ния было направлено против богов народной веры и что оно не имело намеоения обезбожить весь мир.
5.Как мы видим, Продик занимался изучением природы
иязыка, моральной философией и историей религии, и все-таки
разносторонностью дарований и деятельности Г и п п и й ** зна чительно превзошел его. Астрономия, геометрия и арифметика, фонетика, ритмика и учение о музыке, пластике и живописи, изучение сказаний и народов, хронология и мнемоника в равной мере занимали его ум. Он писал моральные проповеди и ис полнял по поручению своего родного города, пелопоннесской Элиды, обязанности посланца. Из-под его пера вышло много самых различных поэтических произведений, эпических поэм, трагедий, эпиграмм и дифирамбов. Наконец, он изучил большую часть ремесел. Таким образом, он мог однажды появиться на торжественном празднестве в Олимпии в костюме, который изготовил собственноручно, начиная с обуви и кончая дорогим плетеным поясом и кольцами на пальцах. Вряд ли в нашу эпоху разделения труда серьезно отнесутся к такой многосто ронности. Однако не всегда к этому относились так. В иные премена человека ценили больше, чем его творения. Рост лич ности, богатое развитие таящихся в человеке задатков, сознание,
* Персей Китионский — ученик стоика Зенона, покончил с собой 243 г. до н. э. (Прим, ред.)
** См. прим, и доб. Т. Гомперда.
406 Т. Г ом перц . Г р еч еск и е м ы сл и т ел и
что он способен преодолеть всякую задачу и не остановиться |
|
ни перед каким затруднением, умение во всяком деле — все |
|
это, казалось, вполне искупило разменивание сил. Так считали |
|
в эпоху Перикла, а также |
и в эпоху Возрождения в Италии. |
Здесь мы встречаем точное |
подобие Гиппия. Венецианец Леоне |
Баттиста А л ь б е р т и (1404—1472) славился как архитектор, как живописец и как писатель-прозаик и поэт (на итальянском и на латинском языках); он писал и по вопросам домашнего хозяйства, и о пластических искусствах; он был мастер в щу. точных разговорах и в различных телесных упражнениях; на конец, он изучил все «ремесла мира, выспрашивая всех ремес ленников вплоть до сапожника, про их приемы и тайны*.
Разумеется, ценность этих разнородных деятельностей будет неодинаковой. Стихотворные произведения Гиппия исчезли бес следно. Прогресс геометрии обязан ему кое-чем довольно су щественным. Его искусство «мнемоники»,* в котором его пред шественником был лишь поэт Симонид, достигало, говорят, значительных результатов. При помощи этого искусства он, уже будучи стариком, мог безошибочно, не изменяя порядка, повторить пятьдесят названий, слышанных им впервые. Его
хронологические заметки « З а пис ь |
о л и м п и й с к и х п о б е |
д и т е л е й » отвечали потребности |
тогдашней историографии, |
лишенной опоры для прочного летоисчисления, и шли парал лельно с подобными же попытками, вроде исторического из ложения Гелланика, шедшего в форме записи аргивских жриц Геры.** Насколько обосновано мнение Плутарха о недостовер ности этой записи, мы не можем судить. Из его «собрания» достопримечательных событий, кроме ничтожных обрывков, сохранилось лишь короткое предисловие, которое знакомит нас с грацией его речи и совсем не заслуживает упрека в тщеславной пышности, которую ему приписывали, основываясь на насмешках Платона. В этом вступлении он является перед нами в роли скромного компилятора, который выбирает самое важное из всего того, что рассказывали до него поэты и прозаики, греки и негреки, классифицирует это по предметам и, таким образом, старается придать своим историческим рас
*Т. е. «искусство запоминания*. (Прим, ред.)
**Богиня Гера являлась древней покровительницей г. Аргоса. (Прим
ред.)
Часть третья. Глава пятая. Софисты |
407 |
сказам характер новизны и разнообразия. Для остроумия критИ1£И это чтение, предназначавшееся для развлечения, вряд ли логло дать много пищи. Однако в нем были рассыпаны заме чания вроде случайно сохранившегося указания, что слово «тиран» впервые появилось в стихах Архилоха. О сочинении п0д заглавием « Н а з в а н и я н а р о д о в » нам очень мало из вестно, но все же достаточно, чтобы заметить, что недоступная иаучная материя не отпугивала разностороннего софиста. Весьма возможно, что именно исследования о нравах и преданиях самых различных народов послужили Гиппию основанием для того, чтобы придать такое большое значение уже упомянутому рршпт противопоставлению «природы» и «установления» (ср. выше, стр. 382). Вышеуказанная тенденция к космополитизму
проявляется в том, что софист и пользуется негреческими источниками, и распространяет свои исследования на негре ческие племена. Его жизненной целью, как и целью киников, испытавших его влияние, была «самоудовлетворенность». Из его моральных поучений, к сожалению, ничего не дошло до нас. Главным произведением его в этой области был диалог между Нестором и сыном Ахилла, Неоптолемом, на месте покоренной Трои. В этом «Троянском диалоге», по всей веро ятности самом древнем продукте этого рода литературы, ста рый, много испытавший царь преподносит массу мудрых и благородных советов и указывает правила жизни молодому, жаждущему славы наследнику храбрейшего из греков. Другой темой нашего моралиста было сравнение А х и л л а и О д и с сея, причем предпочтение отдавалось первому за его высокую любовь к истине, добродетель, не слишком ценимую греками. Подобными речами, тщательно обработанными, но лишенными всякой напыщенности, Гиппий достигал огромного успеха на торжественных собраниях в самых различных местах Эллады. Большое число городов почтили его правами гражданства, и велик был его заработок. Очень многозначительно сообщение, что Гиппий, как и Продик, пользовался большим уважением сРеди старозаветных спартанцев, чуждающихся всякой новизВЫ, которых он развлекал историческими рассказами и мо ральными поучениями.
Если Гиппия из Элиды нельзя причислить к числу про светителей, то тем более нельзя применить этот эпитет к софисту
408 Т. Гомперц. Греческие мыслители
А н т и ф о н т у . * Этот последний, которого считают обычно менее значительным членом сословия софистов, был не только мета, физиком и моралистом, не только геометром и физиком, но ц толкователем снов и знамений! Он написал сочинение, состоящее из двух книг, озаглавленное «Истина». В остатках от второй книги мы находим натурфилософские учения, приближающиеся к старым доктринам. Содержание первой книги касалось общих вопросов метафизики и теории познания. Тут же была и по лемика против опредмечивания (гипостазирования) понятийна кого она была направлена, остается для нас неизвестным. Отрывок гласит так: «познающий некие длинные предметы не может видеть длину глазами, ни познавать ее духом». Понятие длины, очевидно, имеет здесь типическое значение. Вопрос идет, без сомнения, о субстанциальном существовании общих понятий.** Антифонта можно назвать первым н о м и н а л и с том. Подобные мысли мы встречаем у А н т и с ф е н а и Феопомпа, *** которые боролись с платоновским учением об идеях. Но последнего еще не существовало, когда писал Анти фонт, современник Сократа. Мы должны отказаться от возмож ности назвать этого противника и удовольствоваться тем, что язык, выражая абстракции существительными и потому как бы овеществляя их, подготовлял путь наивному реализму (в фи лософском смысле слова), следы которого мы уже и видим в эту эпоху. Затем древний мир получил от него « Ис ку с с т в о у т е ш е н и й » , произведение, открывшее собою богато расцвет ший впоследствии род литературы. Но самым значительным было его сочинение «Об е д и н о м ы с л и и » ; в сохранившихся отрывках мы находим удивительное богатство мыслей, гладкую речь и прекрасный стиль, оцененный уже в древности. Это была книга житейской мудрости, в которой жестоко бичуется эгоизм, слабость характера, тупая косность, смотрящая на жизнь, как на игру в шашки, которую можно начать сначала после проигрыша, и отсутствие дисциплины, это «самое худшее из человеческих зол»; вместе с тем там восхваляется самооб-
*См. прим, и доб. Т. Гомперца, а также прим. ред. к стр. 392-
**Т. е. против так называемой «числовой философии» пифагорейцев (Прим, ред.)
***феопомп из Хиоса (377—после 320 г. до н. э.) — историк, у ч е н и к
Исократа и последователь Фукидида. (Прим, ред.)
Часть третья. Глава пятая. Софисты |
409 |
лаД*11111®как РезУльтат основательного знания страстей человека и з теплых и красивых выражениях объясняется значение
воспитания.
Недавно благодаря остроумному и правильному использова нию источников число фрагментов этого сочинения значительно пополнилось.* Эти новые отрывки богаты полезными поуче ниями. В них обнаруживается тонкое понимание человеческой ватуры; вот образчик: «Людям неприятно чтить другого чело века: им кажется, что при этом они терпят некоторый ущерб». Но еще важнее, что в этих больших связных отрывках мы впервые имеем перед глазами пример моральных наставлений софистов. У нас есть, наконец, документальное доказательство того, что давно познано и высказано проницательными мысли телями. Уже почти полстолетия тому назад Грот писал: «Со фисты были правоверными учителями греческой морали и сто яли не выше и не ниже среднего уровня своего времени». Может быть, это обобщение идет слишком далеко, слишком устраняет оригинальность отдельных софистов, но в одном нель зя сомневаться: в силу зависимости софистов от широких слоев публики, они не могли проповедовать антисоциальных учений; гораздо легче они не могли впасть в противоположную край ность, проповедовать гиперсоциальные доктрины, если так мож но выразиться, подчиняющие в слишком большой степени от дельное лицо господству общественного мнения.
Именно таково впечатление, выносимое нами из разбора этих новых отрывков. Надо присмотреться к этому умственному и чувственному укладу, который только и возможен в демо кратическом обществе и в наше время не наблюдается нигде, кроме Швейцарии и Соединенных Штатов. Стремление зару читься расположением сограждан, приобрести значение среди них, добиться уважения проявляется тут особенно резко. Мы не намерены распространяться о темных и светлых сторонах такого социального строя и о нравственной атмосфере, им со здаваемой. Можно только сказать, что рядом с очень благо творным влиянием, искоренением противообщественных ин стинктов и пробуждением к общественно-полезной деятельности строй этот несет и опасность для тех областей жизни, где Разнообразие и оригинальность необходимы для развития от
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
410 Т. Гомперц. Греческие мыслители
дельной личности, а потому косвенно и для целого. Что «тирания большинства* гораздо менее стесняла индивидуальную самостоятельность в Афинах пятого столетия до Р. X., чем в большой части других стран и в другие исторические эпохи, в том всякого, кто этого не знает, может убедить одно из самых ценных свидетельств свободомыслия духа, которыми когда-либо обладало человечество: надгробная речь Перикла, переданная Фукидидом. Тем не менее, ввиду этих новых свидетельств, рисующих строй мыслей, который ставит индивидуума в полную зависимость от целого, в полное рабство от коллективной по средственности, как скажут многие, мы вполне понимаем воз мущение и протест выдающихся и верящих в себя личностей. Речи вроде тех, которые Платон влагает в уста К а л л и к л у , презирающему народ и ненавидящему софистов, становятся для нас понятнее. В некоторых выражениях вновь воскресшего Антифонта, так, например, в яростных нападках его на лже учение, гласящее «что повиновение законам есть трусость», слышится как бы протест против того направления, глашатаем которого является Калликл в «Горгии*, а представителями в жизни К р и т и й и А л к и в и а д .
Воспитанию Антифонт отводил высшее место среди всего человеческого. «Каково семя, которое погружают в землю, та ковы и плоды, которых можно ждать. И если привить молодой душе благородное образование, то получится цветение, которое продержится до конца, которое не осыпется ни от дождя, ни от засухи».
Это напоминает нам подобные же выражения важнейшего из софистов, Протагора, который уже известен нашим читате лям, но образ которого мы попытаемся нарисовать настолько полно и правдоподобно, насколько позволят нам наши скудные источники.