Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1

громогласные трубы в чистом утреннем воздухе звучат само­ уверенные, рассудочно ясные и спокойные слова, поставленные во главе его последнего исторического произведения: «Так го­ ворит Гекатей Милетский. Я написал это так, как мне оно казалось истинным, ибо разноречивы мнения эллинов и смеш­ ными кажутся мне». Снова стоим мы у колыбели критики. Подобно тому как Ксенофан применил критический дух к ис­ следованию всей природы — Гекатей сделал это по отношению ко всему человеческому. Почему и как он это сделал — об этом в достаточной мере явствует его смелое вступление. Противо­ речия в исторических преданиях вынуждают его делать среди них выбор. Их нелепость, т. е. несогласие с тем, что ему представлялось правдоподобными и возможным — из чего мы видим, что и он подпал духу рационального просвещения — внушили ему мужество с резкой критикой напасть на эти предания. Ему мало принять одну версию и отвергнуть другую; он считал себя вправе переделывать эти легенды, дабы извлечь из легендарной оболочки истинное зерно. Недаром хочет он излагать события так, как они ему кажутся истинными. Перед ним не было источников или свидетельств, давность, проис­ хождение или взаимную зависимость которых он мог бы под­ вергать исследованию, ибо тогда в Греции еще не велось пра­ вильных записей современных событий. Исторический материал проходит через легенду и ее рассказчика-поэта, к которым с 600 года присоединились и писатели-прозаики. Следовательно, ни очевидцев событий, ни сведений, за достоверность которых можно было поручиться, у Гекатея не было. Один лишь внут­ ренний критерий был в его распоряжении; он должен был или отказаться от критики, или пользоваться ею вполне субъек­ тивно. У него и не могло создаться иного метода, кроме так называемого п о л у и с т о р и ч е с к о г о , или, иначе говоря, ра­ ционалистического * — термин, которым злоупотребляют и ко­ торого мы поэтому предпочли бы избегнуть. Широкое знаком­ ство с чужеземными преданиями и историей не только пробу­ дило недоверие к национальным легендам, но и предначертало

* Т. е. метода демифологизации мифологической истории древней Эллады, который получает также название эвгемерического по имени философа и писателя Эвгемера (ок. 300 г. до н. э.), автора метода истол­ кования мифологии, при котором признавалось, что божества — это луч­ шие (и потому обожествленные) люди первобытного времени. Метод эвгемеризма пользовался большим успехом уже в античности. (Прим, ред.)

путь, по которому должен был идти всякий, имеющий дело с ними и не принявший решения отказаться с дерзновенным радикализмом от всей мифической традиции. Вспомним случай, произошедший в египетских Фивах с исследователем, пользу­ ющимся широкой известностью,* и характеризующий впечат­ ление, получаемое им и его подобными от столкновения с более древними культурными народами. Он показал фивским свя­ щенникам — вероятно, не без чувства самодовольства — свою родословную, во главе которой стоял предок божественного происхождения, отделенный от него всего пятнадцатью поко­ лениями. Тогда священники провели его в галерею, в которой были выставлены статуи первосвященников Фив. Их было це­ лых триста сорок пять! Каждая статуя, по уверению его гладко выбритых спутников, была воздвигнута при жизни его ориги­ нала; священнический сан передавался по наследству, и в этом длинном ряду он переходил каждый раз от отца к сыну, — все они были люди, как все, — ни один не был богом или хотя бы полубогом. «Прежде, — добавили они, — боги действительно жили на земле, но весь долгий промежуток времени, последо­ вавший за этим, наполнен документально засвидетельствован­ ной человеческой историей!» Трудно изобразить впечатление, которое это сообщение произвело на озадаченного грека. Он должен был испытать нечто подобное тому, как если бы потолок галереи, в которой он стоял, поднялся в этот миг над его головой беспредельно ввысь и оттеснил небесный свод. Область человеческой истории раздвинулась до безграничности, в то время как поле действия божественных сил все более и более сокращалось. В событиях, относящихся по достоверным свиде­ тельствам к сравнительно недавнему времени, как, например, поход Аргонавтов или Троянская война, боги и герои никоим образом не могли принимать участие. Все в них должно было происходить приблизительно так, как оно происходит в насто­ ящее время; к происшествиям эпохи, бывшей доселе ареной сверхъестественных чудес и необычайных приключений, над­ лежало приложить мерило возможного, естественного и потому заслуживающего веры. То, что Геракл привел быков, украден­

* Речь идет, видимо, о Геродоте (Ср.: Геродот. История II 143 и сл.) ассказ о подобном разговоре между греческим путешественником и еги­ петским жрецом является вообще-то «бродячим* сюжетом античной до-

ксографии (См., напр.: Платон. Тимей 22—24). (Прим, ред.)

Вот еще пример такого полуисторического метода. О проис­ хождении оракула в Додоне * местные жрицы рассказывали следующую историйку. Черная голубка прилетела туда из еги­ петских Фив и с дерева возвестила человеческой речью прика­ зание основать здесь храм оракула. «Но как могло случиться, — почти трусливо замечает Геродот, — что голубь заговорил чело­ веческим языком?» И так как жрицы тут же сообщили ему, что одновременно с этим другая черная голубка прилетела в Ливию и положила там основание Амойского оракула,** то историк не останавливается перед тем, чтобы увидеть в этой легенде отго­ лосок им самим слышанного в Фивах сообщения. Две святые женщины, увезенные финикийцами, были проданы в рабство — одна в Ливию, другая в Грецию, где они и основали эти про­ славленные в древности храмы оракулов. Эту самоуверенную выдумку, свидетельствующую о высокомерии египтян, прини­ мает он за истину, и она вызывает у него лишь мимолетный скептицизм, выразившийся в замечании: «но откуда могли они иметь об этом такие точные сведения?» Чужестранка могла сойти за птицу для жителей Додоны, так как ее непонятный говор напоминал им скорей птичий щебет, чем человеческую речь. Черной же голубкой египтянка была названа благодаря темному цвету кожи. По истечении некоторого времени она научилась местному языку: это означало, что голубь заговорил почеловечьи. Наконец она получила весть о своей сестре, попавшей в Ливию, и распространила ее в Додоне. Мы улыбаемся этому курьезному сплетению детской наивности и прозорливого умни­ чанья. Но когда мы вспомним, какую большую роль играл процесс историзирования в духовном прогрессе человечества, наше неудовольствие, вызванное безобразным искажением на­ родных преданий, рассеивается, и мы вновь обретаем серьезное отношение к делу. Поэзия мифов претендовала на действитель­ ность — что мудреного, что действительность со своей стороны вторглась в область поэзии? Определенное разграничение обеих

* Один из древнейших оракулов Греции, находился в Эпире или в Фессалии. Этот оракул возвещал одновременно волю Зевса и Земли, при жрецы Додоны толковали шелест листьев связанного дуба, журчание РУчья, берущего начало из источника у основания дуба, и звон медного грнга. См.: Леонтьев Н. О поклонении Зевсу в Древней Греции. М., 1850.

С.85—96. (Прим, ред.)

**Амон-Ра — бог Солнца и творец всего сущего в древнеегипетской Мифологии. (Прим, ред.)

областей было совершенно немыслимо при несовершенных спо­ собах исследований того времени. Еще и поныне этот спор 0 владениях не вполне разрешен. Если «отец истории» и был склонен пользоваться для истории всякой легендой, носящей мало-мальски исторический характер, то в настоящее время противоположное направление переходит в обратную крайность.

3. Если толкование легенд было вызвано расширением вре­ менного и пространственного горизонта, а также обменом мне­ ний с чужестранными и потому равнодушными исследователями народных преданий, то этому немало способствовала и мучи­ тельная, жаждущая примирения борьба между старой верой и новым знанием. Расширение опыта и господства над природой укрепило веру в постоянство ее законов. Но как избежать резкого, нечестивого разрыва с издавна освященными тради­ циями? Историзирующее толкование преданий жертвует одной частью, чтоб спасти остальное. Это была одна из тех «срединностей», за которые инстинктивно хватались во все времена и которые вызывают презрение недальновидных умов, в сущности же заслуживают величайшего одобрения, наравне с «фикцией»,

иявляются основой истинного прогресса. Другую такую бла­ гословенную середину мы встречаем в отношении к самой де­ ятельности богов.

♦Глубокую ложбину, образующую русло Пенея,* — говорит нам Геродот, — фессалийцы считают за дело рук Посейдона. Это не лишено основания, — многозначительно добавляет он, — ибо те, кто верят, что Посейдон сотрясает землю, и приписывают этому богу расселины, образовавшиеся от землетрясения — уви­ дя лощину, естественно объяснят и ее происхождение дейст­ вием Посейдона. Мне же кажется, что эта горная трещина есть последствие землетрясения». Означало ли это, что галикарнасец ** решительно отрицал возможность вмешательства сверхъестественных сил и в каждом боге видел лишь предста­ вителя одной из сфер жизни или природы, управляемой равно­ мерно действующими силами? Отнюдь нет. Глубоко сидящая

*Река Пеней течет по Фессалийской равнине между горой Олимпом

иОссой, через Темпейскую равнину и впадает в сев. часть Эгейского моря. Представление о Посейдоне Енносигее (Землеколебателе), супруге Земли и боге мужского плодородия, восходит к эпохе Микен и Минойского Крита. (Прим, ред.)

**Т. е. Геродот. (Прим, ред.)

258 Т. Гомперц. Греческие мыслители

и влияниям многие греческие обрядности и божества, его смелое заявление, что Гомер и Гесиод не далее «как вчера, или поза­ вчера (т. е. за 400 лет до его времени) создали греческую теогонию и наделили богов именами, званием и профессией, а также дали им внешний облик», могут выставить его против­ ником не только очеловечения богов, но и политеизма вообще. Первое предположение подкрепляется еще тем, что он настой­ чиво противопоставляет религию природы персов греческому антропоморфизму и, по-видимому, не без внутреннего сочувст­ вия рассказывает про них, что они приносят жертвы великим силам природы, «солнцу и месяцу, земле, огню, воде и ветрам», а под Зевсом разумеют не что иное, как «весь небесный свод». Вообще, нельзя не признать, что он, быть может, под влиянием Ксенофана или других философов, действительно переживал подобные сомнения.65

Однако насколько они непрочно коренились в его душе, доказывает, между прочим, тот страх, с которым он, высказав однажды резкую критику на греческий героический миф, тотчас же вслед за этим в смиренных выражениях просит прощенья у обиженных им «богов и героев». И тут же он признает «вернейшим» то учение эллинов, которое различает двух Ге­ раклов — старого и действительно божественного происхожде­ ния и младшего, который был только героем и обожествленным человеком, и посвящает им разные святилища. Кстати говоря, мы видим в этом древнейшее примечание того критического метода, который впоследствии так часто помогал сглаживать противоречия в мифических рассказах. Следы подобных про­ явлений скептицизма можно видеть в убеждении, что челове­ ческое знание о божественных вещах весьма неточно, и в пере­ даче поэтов они являются как бы затуманенными покрывалом. «Если бы можно было больше доверять эпическим поэтам» — эта оговорка, высказанная по поводу частного случая, имеет более глубокое значение. И глубокая горечь звучит в его жалобе, что «все люди знают одинаково много» — что значит: одинаково мало — «о божественных вещах». Мы не должны из-за этого считать Геродота скрытым монотеистом, хотя вполне понятно, что он для многих прослыл таковым. Неудивительно ли, что там, где он высказывает самостоятельные суждения о вопросах религии, он говорит не об Аполлоне или Афине, не о Гермесе или Афродите, а почти исключительно о «боге» и о «божест-

венном»? Но наше изумление слабеет, когда мы вспомним, что во всех этих случаях речь идет об общих н о р м а х мировой лсизни. Гомер обыкновенно при этом ставит в непосредственном соседстве «богов» и «Зевса». Так, например, в этих превосход­ ных строфах, где бесподобно изображена вся превратность че­ ловеческой судьбы:

Он о возможной в грядущем беде не помыслит, покуда Счастьем боги лелеют его и стоит на ногах он; Если ж беду ниспошлют на него всемогущие боги, Он негодует, но твердой душой неизбежное сносит;

Так суждено уж нам всем, на земле обитающим людям, Что б ни послал нам Кронион, владыка бессмертных

и смертных.*

Везде, где боги действуют единодушно, где выступают не отдельные их стремления, а общая воля, естественно видеть в них или исполнителей приказания высшего бога, или носителей общего, всем им равно присущего начала. Таков взгляд Геродота, и мы не должны поэтому приписывать ему отрицание отдельных богов, как бы смутны ни были его познания об этом и как бы ни восставал он против всякого грубого антропоморфизма. Его образ мысли в этом случае трояко отличается от гомеровского. Долгое, серьезное размышление о миропорядке и судьбах чело­ веческих вместе с неоднократно указанным нами все растущим сознанием единодушия правящих миром сил все чаще побуждало говорить об общих нормах, управляющих им. Благодаря осла­ бевшей вере в буквальную истинность мифических рассказов, нетрудно было при случае лишить главного бога кое-каких человеческих свойств, присущих раньше его природе. Наконец, здесь можно увидеть и влияние философов, уже давно нашедших источник всего бытия в безличном начале, которому подчинены отдельные боги.** Существо, правящее миром, властвующее над человеческой судьбой, не имеет строго определенных личных, индивидуальных черт и потому может без особой непоследова­ тельности носить название «бога» или «божества». Но вот еще противоречие — важнейшее из всех! Этот первопринцип, колеб­ лющийся между личным и безличным, является то провиден­

*Одиссея. Песня XVIII, 135. Пер. Жуковского. (Прим, ред.)

**Т. е. влияние элейской школы (Ксенофан, Парменид, Зенон). (Прим.