Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1

gaчалом и абсолютным концом и мировым процессом без начала и конца в буквальном смысле слова. Греческие философы, цейзменно руководившиеся аналогиями — правильно ли или доясно истолкованными, но всегда содержащими часть истиBbIj — без колебаний и единодушно приняли вторую возмож­ ность: ни начала, ни конца, а непрерывный процесс превра­ щений. И отсюда был двоякий выход. Мировой процесс мог быть подобен траектории — выражаясь геометрически — или gee круговращению. В первом случае он представлялся стрем­ лением к неведомой цели, во втором — круговым шествием всего сущего, вечно возвращающимся к исходной точке. Но и в этом случае нетрудно было сделать выбор.

Первое предположение не имело за себя полных аналогий, в пользу второго говорило, во-первых, постоянное зрелище обнов­ ляющейся и умирающей растительной жизни, затем — круго­ вращение материи, которое лежало в основании учения о первовеществе и которое мы встречаем вполне разработанным уже у Гераклита. Жребий душ — были ли они тенями Аида или возносились в блаженные обители — являлся во всяком случае исключением среди этого общего течения жизни природы. Но учение о переселении душ, несомненно, нашедшее себе вескую поддержку в этой универсальной аналогии, восстановило нару­ шенную гармонию. Наиболее убедительным примером кругово­ рота вещей являлась смена времен года и появление в опреде­ ленные сроки сверкающих, могучих, властно воздействующих на жизнь человека и природы — и потому, несомненно, боже­ ственных — небесных тел. Здесь будет кстати упомянуть о ве­ личайшей услуге, оказанной человечеству астрономией: в ней впервые встретились идеи Божества и закономерности. Благо­ даря ей понятия порядка и законности впервые озарились светом божественной воли, и, что еще важнее, понятие божественной власти навсегда отделилось от понятия господства произвола, после чего стало невозможным уподоблять и смешивать их.

Возникшая таким образом вера в циклические возвращения всего совершающегося упрочилась, встретив поддержку в уче­ нии о «мировом* или великом годе — результате тысячелетнего Наблюдения вавилонян и, быть может, еще более древних куль­ турных народов за небесными светилами. Эти наблюдения и выводы, сделанные из них, открывали взору гигантские периоды времени. Так, обыкновенный год относился к вавилонскому

мировому — как секунда к двойному часу, полученному от деления суток не на 24, а на 12 частей. И этот огромный год был опять-таки одним лишь днем в жизни вселенной.* Из­ мышление таких гигантских единиц времени вызвано, без со­ мнения, мыслью, что подобно тому как солнце, месяц и планеты по истечении известного срока опять возвращаются к своей исходной точке, то же бывает и с другими небесными телами, движение которых доступно лишь вековым наблюдениям. Этот взгляд, установленный в астрономии Востока, был применен греческими, так же, как индусскими доктринами циклического возвращения.

Учение Гераклита о периодических мировых возгораниях уже изложено нами (ср. стр. 67). Периодические сгорания и потопы признавались и вавилонянами. Но если эта мысль и делает честь широте умственного горизонта ее носителей, то доказательства, приводимые в подтверждение ее, чисто фантас­ тического характера. Когда все планеты встречаются под знаком Рака — происходит воспламенение, под знаком Козерога — по­ топ; и то и другое, разумеется, на том лишь основании, что отдел зодиака, в котором находится солнце во время летнего солнцеворота, говорит о палящем зное, другой же, соответст­ вующий зимнему солнцевороту, — об опустошительных ливнях. Пифагорейцы, видимо, уже не допускали столь произвольной ассоциации идей, хотя учение их о существовании «двойной гибели»** — извержения небесного огня и падения вод с Лу­ ны, — очевидно, заимствовано из того же вавилонского учения. Однако странная теория, о которой упоминает ученик Аристо­ теля, может быть объяснена не иначе, как верой в циклическое растворение нынешнего состава вселенной и Земли. Нельзя допустить, чтоб она возникла непосредственно из упомянутого учения о мировом годе: «когда звезды опять займут свое прежнее положение, снова повторятся все события». Это значило бы приписать халдейской астрологии руководящее воздействие на пифагорейские доктрины; между тем, во всем остальном мы не встречаем следов такого влияния, и даже Феофраст, товарищ Евдема, выражает крайнее изумление по поводу распростра-

* См. прим, и доб. Т. Гомперца. Более подробно о вавилонской и античной традиции исчисления великого года см. в кн.: Ван-дер-Варден Б Указ. соч. С. 125—128. (Прим, ред.)

** См. прим, и доб. Т. Гомперца.

так сказать, естественный и наивный детерминизм этой эпохи, когда еще не был поднят вопрос о свободе воли, — не должен удивлять нас. Что касается второй идеи, присутствие которой

впифагорейской доктрине засвидетельствовано сообщением Евдема, то это не что иное, как математически точное выражение теории циклических возвращений начального мирового состо­ яния. Возвращение известных факторов природы, то же коли­ чество и распределение их, те же силы, управляющие ими, неизбежно требуют наличности того же источника, из которого должен излиться как в первый, так и во второй раз до мель­ чайших пылинок такой же поток причинных свершений. И те из нас, кто предполагают, что хотя бы одна наша солнечная система вернется к исходной точке своего возникновения, не­ вольно придут к тем же выводам, что и пифагорейцы. Когда наполняющая пространство и оказывающая сопротивление сре­ да вызовет постепенное ослабление первоначального импульса, движущего планеты, и вместе с тем усиление центростреми­ тельной силы и в результате — падение планет в солнечную сферу, за которым последует сильное развитие тепла и вместе с тем превращение всей солнечной системы в такую же туман­ ную массу, из которой она однажды возникла, — естественно, что тогда должен будет повториться во всех подробностях весь земной процесс. Нам действительно не оставалось бы другого вывода, если бы мировое пространство, занимаемое солнцем, планетами и их спутниками, было бы совершенно замкнутой

всебе сферой, из которой ничто не исходит и в которую ничто не попадает извне.

Однако ни одна часть вселенной не может уподобиться фих-

тевскому «замкнутому торговому государству». Не говоря уже о том безмерном количестве тепла, которое в течение миллионов лет рассеивается в мировом пространстве, не возвращающем его обратно, каждый камень-метеор, каждая пылинка его, по­ павшая из сферы притяжения другой системы в нашу или обратно, каждый луч, пролетевший от Сириуса к Солнцу или от Солнца к Сириусу, — настолько изменяют баланс сил и материи в нашей мировой системе, что делают невозможным возвращение к совершенно такому же исходному состоянию. Формула мира, по которой (вспомним известную мысль Лапласа) способный на такую задачу ум мог бы вычислить общее развитие следствий до мельчайших деталей, — в каждом случае будет

различной. Тому же, кто считает ареной этого повторного раз­ вертывания причинностей не часть вселенной, а ее полную совокупность, можно возразить, что спектральный анализ по­ казывает нам, что наряду со стареющими мирами существуют развивающиеся, что в разных частях вселенной одновременно представлены многие фазы развития. Но ни то, ни другое возражение не могло быть известно мудрецам древности, и именно ограниченность их знания, как это часто бывает, по­ могла развитию и утверждению их великих, плодотворных и в корне верных мыслей и дала им возможность, додумав их до конца, не затемняя и не ограничивая частными противоре­ чащими им наблюдениями, запечатлеть их в грандиозных фан­ тастических образах.

Можно бы назвать безнадежным и безрадостным это учение с его провозглашением космического безразличия, плетущего свою ткань без начала и конца. Тем большего уважения достоин создатель его, чуждый того малодушия, которое готово отверг­ нуть теорию, если только она идет вразрез с душевными жела­ ниями. Его связывают с именем Г и п п а с а из Метапонта.* Хотя его и причисляют к пифагорейцам, но он вместе с Герак­ литом признавал огонь за первичную сущность и подобно ему учил о периодическом разрушении и новообразовании мира. В ученике Гераклита естественно встретить особенное подчерки­ вание универсальной закономерности, царящей над жизнью при­ роды и человека. И стоики, благоговевшие перед Гераклитом, скорее всего могли заимствовать у пифагорейца, прошедшего школу Гераклита, доктрину, игравшую столь значительную роль в их системе. Однако мы не может с уверенностью утверждать это. Всякое определенное разграничение в этой школе представ­ ляет необыкновенные трудности и часто совершенно безнадежно. Главным препятствием является благоговение пифагорейцев к главе их школы, которому они приписывали все свои знания, Не выставляя личных заслуг напоказ. В тех случаях, где названы личные деяния, показания опираются на апокрифические сочи­ нения, которых в этой литературной области больше, чем где-

* См. прим, и доб. Т. Гомперца. Современник и последователь Пифа­ гора, известен не только математическими открытиями, но им тем, что Разгласил тайное математическое учение Пифагора. О нем см.: Фрагмен­ ты..., с. 151—155; Жмудь Л. Я. Указ. соч. С. 76—77, 158—160, 187—191, 198—212. (Прим, ред.)

либо. Правда, до нас дошли имена нескольких древнейших членов этой школы, но знание наше не идет дальше имен. Их носители и носительницы — ибо и женщины принимали дея­ тельное участие в религиозно-философском движении, поднятом Пифагором, — жили в тесном единении. Взаимное доверие, объ­ единяющее их, дружба, доходящая до самопожертвования, при­ надлежат к характерным чертам этой общины, как и строгость нравов, воздержание и обуздание страстей, предписываемое ею. Царящие в их научной системе понятия гармонии и меры были вместе с тем идеалом их жизни. Только одно лицо определенно выступает среди них. Это был человек с ярко выраженной индивидуальностью, астрономические познания которого указы­ вают, что он находился скорей под влиянием древних ионийцев, чем Пифагора, в то время как посвящение, предпосланное его ученому труду, свидетельствует о его близости с членами пифа­ горейского союза.

5. « А л к м е о н К р о т о н с к и й , * сын Пейрифоя», так гла­ сит начало его книги, от которой сохранилось, к сожалению, лишь несколько отрывков, — «так говорит Бронтину, Леонту и Батиллу: ** одни лишь боги владеют точным знанием неви­ димых вещей. Для того же, чтобы по человеческому обычаю строить выводы, не выходящие за пределы вероятности...»38 — на этом, к сожалению, обрывается предложение, но и эта незавершенная мысль заключает в себе ценное указание. Кро­ тонский врач, младший современник Пифагора, хорошо сознает пределы человеческого познания. Если он решается высказывать предположения, выводить умозаключения из того, что усколь­ зает от чувственного восприятия, то мы имеем основание видеть в этих выводах плод долгих наблюдений, ибо у него нет недо­ статка в осторожности. За этими вступительными словами сле­ дует, очевидно, не система, охватывающая все человеческое и божественное, а отдельные научные положения, которые тем значительнее, чем скромнее они выступают.

Главные труды Алкмеона относятся к области анатомии и

физиологии. Он первый указал на мозг как на центр умственной

* См. прим, и доб. Т. Гомперца. Род. после 490 г. до н. э. О нем см.: Жмудь Л. Я. Указ, соч., с. 41—43, 75—76 и сл. (Прим, ред.)

** Перечисляются ранние пифагорейцы — непосредственные совре­ менники Пифагора. (Прим, ред.)

деятельности,* и за одно это заслуживает неувядаемой славы. Опираясь на вскрытие животных, приписываемые ему свиде­ тельствами, заслуживающими доверия, но о которых сам он упоминает лишь вскользь, — он открыл главные нервы органов чувств (названные им, как и Аристотелем, «ходами» или «ка­ налами»), их пути и окончание в мозговом центре. Чтобы объяснить функции этих нервов, современная наука производит наблюдения над заболеваниями и повреждениями мозга; так лее поступал и Алкмеон. Так, например, достоверно известно, что он с этой целью изучал расстройство умственных способ­ ностей, вызванное сотрясением мозга. Он вполне рационально, хотя и несколько односторонне объяснил его тем, что мы на­ зываем перерывом главного пути. Глухота и слепота наступают вследствие того, что мозг сдвинут со своего нормального поло­ жения и заграждает пути, через которые зрительные и слуховые впечатления достигают его. Широко распространенному мне­ нию, что мужское семя происходит из спинного мозга, он противопоставил наблюдение, доказывающее, что в позвоночном столбе животных, убитых после совокупления, нисколько не замечается уменьшение количества мозга, наполняющего его.* Само собой разумеется, что его позитивные гипотезы в области процесса размножения и в эмбриологии имеют мало значения. Гораздо ценнее — по крайней мере по оказанному им воздей­ ствию на последующие теории — его учение о здоровье и бо­ лезни. Первое поддерживается р а в н о в е с и е м (для обозначе­ ния которого он употребляет термин «исономия») ** присущих телу качеств вещества: п р е о б л а д а н и е одного из них вызы­ вает заболевание. Выздоровление же наступает, когда искусст­ венным или естественным путем восстанавливается нарушенное равновесие, чему особенно способствует присутствие парных контрастов «почти во всем человеческом», а следовательно, и в этих качествах; так, избыток холода может быть удален или уравновешен введением тепла, излишество сухости — противо­ поставлением ей влаги и т. д. Этой теории суждено было долгое существование: мы встречаем ее еще в сочинениях Гебера,***

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

**Термин т| laovopia обозначал в философской традиции также «рав­ новероятность возможностей*. (Прим, ред.)

***Гебер Абу-Муса-Джафар-аль-Софи (780—840) — алхимик, геометр

Иастроном, почитаемый в средневековой и ранней новоевропейской науке. (Прим, ред.)

чувственного восприятия он вывел память, из нее — представ­ ление или мнение (doxa), из двух последних — ум, или рассу­ док, который он приписывал одним лишь людям в отличие от низших существ. Душу он считал бессмертной и основывал это убеждение на весьма странном, на наш взгляд, рассуждении. Душа бессмертна, оттого что она походит на бессмертные су­ щества, находясь в постоянном движении подобно божествен­ ным сущностям: месяцу, солнцу, звездам и всему небу. Ясно, что делая такой вывод, он не считал душу вполне бесплотной сущностью. В противном случае он не сравнивал бы ее с не­ бесными светилами, хотя и слывущими божественными и веч­ ными, но все же телесными и занимающими место в простран­ стве: и тем более не основывал бы ее бессмертие на сходстве с божественными сущностями, имея в виду, главным образом, их непрестанное движение. «Но из чего, — спросим мы, — вывел Алкмеон постоянное пространственное движение носи­ теля психической энергии?» Ясно, что не из непрерывной смены душевных состояний (представлений, аффектов, побуждений и т. д.). Ведь отсюда — даже отвергнув возможность сна, лишен­ ного сновидений, — он не мог бы вывести преимущества души над телом с его столь же непрерывным движением: пульсацией, дыханием и т. д. Он, очевидно, понимал «псюхэ» в более широком смысле, т. е. как источник и самочинных движений тела, как жизненную силу, видел в ней именно и, главным образом, первоисточник силы вообще — представление, встре­ чаемое и у Платона, который развил и переработал это учение, и именно в этом смысле назвал душу «началом и источником движения».39 Нашему веку этот аргумент во всех своих частях равно чужд. Ибо как звезды не кажутся нам больше вечными, так же источник силы и жизненности мы видим в одних только химических процессах, обусловленных дыханием и питанием. Глубокомысленный врач нашел, как ему казалось, аргумента­ цию, объясняющую смертность тела. «Люди (мы должны до­ бавить — и животные) потому умирают, — говорит он, — что не умеют связать начало с концом». Эти темные слова благодаря той связи, в которой они приводятся Аристотелем, приобретают Полную ясность. Алкмеон хочет сказать ими лишь то, что если бы старость являлась не только фигурально, но и буквально Вторым детством, то люди (и животные) могли бы жить вечно, ибо жизнь их была бы без конца повторяющимся кругом. Но

так как ряд изменений, которым подвергается человеческое тело (и тело животных) в разных возрастах, носит не цикли­ ческий, а прогрессирующий характер, то нет ничего удивитель­ ного, что этот процесс приводит их к некоторому концу. Третий возможный выход — а именно, что этот ряд изменений мог бы походить на продленную в бесконечность прямую или кривую линию — Алкмеон не имел основания допустить. Жизнь при­ роды, которой он руководствовался, предоставляла ему выбор лишь из первых двух возможностей, и нам должно казаться ценным то, что он сделал свой вывод по аналогии с природой и не прибегнул к априорному утверждению, что «все, имеющее начало, должно неизбежно и кончиться», которым так часто довольствовались в прежнее, как и в последующее и позднейшее время. Это утверждение, шаткое само по себе, к тому же опровергнуто примером простейшего органического образова­ ния, протоплазмы. Мы можем добавить, что современное есте­ ствознание в отношении этой проблемы недалеко ушло вперед от «отца физиологии». Оно умеет проследить изменения орга­ низма, сопровождающие старость, изменения, которые должны неизбежно привести его к окончательному разрушению, неза­ висимо от случайных повреждений, постоянно угрожающих сложному составу его, но причины этих изменений и поныне окутаны тем же мраком, как двадцать четыре века назад.

Охотно познакомились бы мы обстоятельнее со взглядами кротонца. Невольно встает вопрос: что думал этот почтенный мыслитель о божестве? о первичной сущности? о начале чело­ веческого рода? Нам не достает источников, чтобы ответить на это. И это отсутствие материалов красноречиво и полно значе­ ния. Появление мыслителя, не имеющего, подобно своим пред­ шественникам, готового разрешения всякой проблемы, указы­ вает на то, что мы далеко ушли от истоков греческой науки. Оно напоминает, что мы вступили в эпоху, в которой дух критики и сомнения шире и могущественнее развернул свои крылья.