Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1
.pdf
Часть первая. Глава первая. Древнеионийские натурфилософы 59
JJ3 дсс Uv1Cla/IOXIDIA |
ША1 |
нИ® ессом, который вывел |
не из умозри |
з реальных наблюдений. Он первый — и в этом его вечная *Идава —объяснил«истиннуюпричину»,veram causam в смысле Ньютона, лежащую в основе всех изменении вещества. Мы уж ве встречаем у него того загадочного процесса «выделения», посредством которого Анаксимандр выводил «теплое» и «хо лодное» из первостихии, — сгущение и разрежение, т. е. раз личное расположение частиц вещества — вот факторы, по его учению, сообщающие всем формам вещества их качественные различия. При наиболее равномерном распределении частиц воздуха, так сказать, в его нормальном состоянии — он неви дим, при большем разрежении он обращается в огонь, при постепенном сгущении, наоборот, переходит сначала в жидкое и затем в твердое состояние. Все вещества таят в себе возмож ность принять любую форму сцепления частиц, независимо от того, удалось ли нам до сих пор или нет произвести такое превращение — таков смысл дошедшего до нас фрагмента Анак симена.* Величие этого научного завоевания бросится в глаза всякому, кто вспомнит, что всего лишь сто лет назад после тяжелой борьбы это положение стало достоянием наиболее пере довых европейских исследователей. И далее мы читаем у него между строк: будь наши чувства достаточно тонки, то при всех этих превращениях мы узнавали бы все те же частицы вещества, то сблизившимися, то удалившимися друг от друга. Таким образом, учение Анаксимена является предварением атомисти ки, т. е. той концепции мира материи, которая независимо от того, заключает ли она в себе последнюю истину или нет, во всяком случае и до наших дней является незаменимой по своей плодотворности рабочей гипотезой. Перед этими бессмертными заслугами забывается то обстоятельство, что и Анаксимен тоже пытался строить свою теорию на жалких, ложно истолкованных опытах.** Так, он находил подкрепление своему основному положению в том факте, что струя дыхания, выходящая из ЧУТЬ открытых губ — холодна, та же, которая производится
Широко открытым ртом, — тепла.
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**См. прим, и доб. Т. Гомперца.
60 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
Приняв во внимание огромный шаг, сделанный учением 0 веществе благодаря всеобъемлющему индуктивному положению Анаксимена, было бы естественно ожидать такого же прогресса и в области астрономических учений. Однако ожидания эти будут обмануты. Мы впервые сталкиваемся здесь с явлением, так часто встречавшимся впоследствии в истории науки. Хотя индуктивное и дедуктивное исследования и не стоят в прин ципиальном противоречии друг с другом, как это думают многие в наше время, особенно под влиянием Бокля,* однако вели чайшие представители одного из этих научных направлений часто до странности бывают лишены дарования в другой области научного исследования. Так, трезвому, приверженному фактам Анаксимену легко было обнаружить слишком заметные погреш ности в смелых построениях и широковещательных заключе ниях своего предшественника. Он был слишком проницателен, чтоб успокоиться на наивных гипотезах, подобных той, которая объясняла затмение временным засорением колес Солнца и Луны; но вместе с тем он не был достаточно ясновидящ для того, чтоб воспринять и развить дальше смелые предвосхищения учения о всемирном тяготении, которому дано было впослед ствии объяснить устойчивое равновесие Земли. Таким образом, сочетались в нем недостатки и преимущества ума, критически испытующего, но лишенного конструктивного воображения, что и свело его на несколько ступеней ниже с высоты, достигнутой его предшественником. Мы уже упомянули о возвращении его к наивному взгляду на Землю, как на покоящийся на прочных устоях плоский круг. Из этого взгляда вытекает представление о том, что солнце ночью совершает свой путь не под землей, а обходя ее вокруг, как «шапка, сдвинутая набок». То обсто ятельство, что в ночные часы солнце невидимо для нас, объ яснялось им присутствием на севере гор, заграждающих его от нас, или же тем предположением, что ночью солнце удаляется дальше от земли, чем днем.** Останавливаться на частностях его грубых астрономических теорий не представляет для нас
* Генри Томас Бокль (1821—1862) — английский историк, последо ватель географической школы в социологии, позитивист. Под влиянием О. Конта работал над созданием многотомной естественнонаучной истории человечества, при этом исходил из признания закономерного характера истории. (Прим, ред.)
** См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Часть первая. Глава первая. Древнеионийские натурфилософы 61
Са. Как светлую точку среди них следует отметить утИН жление его, что светила, испускающие свет, сопровождаются мными, сходными с землей телами, утверждение, которое, Тв видимому, побуждало объяснить наступление затмений — °а к р ы т и е м светила, т. е. по существу совершенно правильно, г еди его попыток объяснить метеорологические и иные явле ния природы (снег, град, молнию, радугу, землетрясение и ямсе свечение моря) одни поражают нас своей близостью к истине, отчасти даже полной правильностью своей (в особен ности объяснения снега и града), другие же, будучи в основе своей неверны, все же интересны изобретательностью и глубо ким, принципиальным значением своим.* Рассуждение, лежа щее в основе объяснения свечения моря, можем мы восстановить следующим образом. Если воздух при тончайшем разрежении обращается в огонь и, следовательно, загорается и светит, то эти свойства не нисходят на него как бы извне, лишь при таком именно сцеплении частиц, а вообще скрытно присущи ему, и при благоприятных условиях проявляются в нем. Так, эта незначительная доля света, разлитая в телах, может стать явной, если они предстанут нам на исключительно темном фоне. Таким фоном ночью является масса морской воды, бла годаря которой воздушные частицы, проникая в полые про странства, образуемые ударами весла по морским волнам, на чинают мерцать и светиться. Здесь впервые брезжит мысль о том, что свойства тел не падают им, как снег на голову (мысль о качественной устойчивости вещества), которую, как мы уви дим далее, будут с силой утверждать и развивать младшие натурфилософы. Наконец, с Анаксимандром Анаксимен схо дится в признании мировых периодов, а также и во взгляде на богов, как на некие производные существа, возникшие из ♦божественной» первостихии и потому обреченные на гибель.**
5. Вдали от шумных торжищ, от сутолоки гаваней Милета, ПОД сенью святилища 27 возникло учение Гераклита.*** В его пице мы впервые встречаем на своем пути не считающего, не измеряющего, не вычерчивающего, не искусного на все руки
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**См. прим, и доб. Т. Гомперца.
***См. прим, и доб. Т. Гомперца.
62 Т. Гомперц. Греческие мыслители
мыслителя, а мирового мудреца, спекулятивный ум, изумляю, щее духовное богатство которого нас еще и поныне питает ч услаждает, но вместе с тем и «чистого философа» в менее похвальном смысле слова, т. е. человека, не изучившего осно вательно ни одной специальности и вместе с тем ставящего себя судьей над всеми. Многочисленные дошедшие до нас от рывки его глубокого труда, написанного образным, порой вы. чурным языком, и немногие, но красноречивые сведения о его жизни делают величавый образ «темного» философа более близ ким нам, чем образ любого из его предшественников или со временников. Правда, что легенда еще в глубокой древности своей сетью оплела лик «плачущего» философа. Нам неизвестны года его рождения и смерти; «расцвет» его относят к шестьдесят девятой Олимпиаде (504—501 гг. до Р. X.),* вероятно, осно вываясь на каком-нибудь памятном событии, в котором он принимал участие. Ибо Гераклит, происходивший из царского рода в Эфесе и имевший права на сан царя-жреца, которые он, однако, уступил брату, вероятно, не раз принимал дея тельное участие в судьбах своей родины — так, например, он побудил правителя Меланкома отказаться от власти. Поли тические условия, отразившиеся в его сочинении, побуждают нас отнести создание его ко времени не ранее 478 г. до Р. X.**
Одиночество и красота природы были музами Гераклита. Гордый и исполненный самоуверенности, он никогда не знал подчинения учителю. Когда, еще будучи отроком, блуждал он, погруженный в размышления, по сказочно прекрасным, по крытым почти тропической растительностью высотам, окружа ющим его родной город, в его жаждущую познания душу не раз прокрадывалось предчувствие единства вселенской жизни и правящих ею законов. Великие певцы его народа воспитали его детскую фантазию и населили ее яркими видениями, — но мысль его, достигнув зрелости, более не находила в них удов летворения. Ибо уже пробудилось — всего более благодаря Ксе нофану — сомнение в истинности мифических образов, в чутких душах уже возникал новый высший идеал, перед которым отступали погруженные в человеческие страсти и похоти боги
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**См. прим, и доб. Т. Гомперца.
цаСТПЬ первая. Глава первая. Древнеионийские натурфилософы 63
Гераклит хочет видеть не окруженным славой, а «изным розгой с общественных собраний» того поэта, который, ГН слову Геродота, вместе с Гесиодом создал эллинам их учение
°°богах. С равной враждебностью он относится ко всем формам ° полных верований: к почитанию идолов, которое в его глазах же, что желание «судачить со стеною», к приношению искупительных жертв, смывающему одно осквернение другим, «как если бы кто, ступивший в грязь, грязью же захотел ее смыть»; «бесстыднейшее действо» Дионисова культа столь же ненавистно ему, как и «кощунственные таинства» мистерий.* JJ Гесиода, «в котором большинство видит своего учителя», преследует он за его «всезнайство» не менее, чем философст вующего математика Пифагора, всесветного мудреца-рапсода Ксенофана и географа-историка Гекатея. Он учился от них всех, но ни за кем из них не последовал. Слово горячей похвалы находится у него только для нехитрой жизненной мудрости Биаса. Анаксимандру, оказавшему на него значительное вли яние, он выразил свою благодарность тем, что вместе с Фалесом и Анаксименом выделил его из числа презренных учителей того «всезнайства», которое «не воспитывает духа». Всем же лучшим он обязан самому себе, ибо «сколь много речей» он ни слышал, — «ни одна не заключала в себе истины». Но если уж к поэтам и мыслителям он относится то с суровым него дованием, то с равнодушным недоверием, — как же велико должно быть презрение, питаемое им к народной массе! Дей ствительно, словно градом засыпает он ее своими ругательст вами: «подобно скоту набивает она свое брюхо», и «десять тысяч из них не стоят одного доблестного». Ему ли — карателю черни — было добиваться признания или хотя бы заботиться о удобопонятности своего изложения? Его загадочная мудрость обращается к немногим избранным, не заботясь о толпе, по добной псам, «лающим на того, кого они не знают», или «ослу, предпочитающему золоту вязанку сена». Он заранее предвидит осуждение, которое постигнет пророчественную форму и темный смысл его сочинения, и отражает его указанием на славные прообразы. Ведь и пифийский бог ** «не сказывает и не скры
*См. прим, и доб. Т. Гомперца. Пифийский бог — Аполлон. (Прим, ред.)
64 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
вает, но лишь знаменует», а «голос Сивиллы,* неистовыми устами вещающей нерадостное, неприкрашенное, неумащен. ное» силой бога, через нее прорицающего, живет в веках. С него достаточно и поздней награды, ибо «доблестные предпочи тают о д н о всему остальному — неизгладимую посмертную славу».
Человеконенавистничество древнего мудреца находило бога тую пищу в политических условиях и нравах его родины. Уже более полувека тяготело над малоазиатскими греками чужезем ное иго. Само по себе оно не было им особенно тягостным благодаря тому, что местные правители являлись посредниками между ними и несплоченным организмом персидской феодаль ной монархии. Но было бы дивом, если бы утрата национальной независимости не повлекла за собой падения общественного духа и возрастания частных интересов. Почва для общественного упадка подготовлялась уж издавна. Напряженное наслаждение жизнью и утонченные нравы Востока, смягчив грубость древнего эллина, подорвали вместе с тем и стойкость его духа. Немудрено, что желчный общественный судья, каким был эфесский мудрец, немало находил предлогов для порицания своих сограждан, и к тому времени, когда после освобождения от персидского ига на верхах стала демократия, он не счел ее достойной поднять скипетр. Во всяком случае, в партийной борьбе своей эпохи он стоял на стороне аристократии и яростно отстаивал ее интересы, будучи убежден, что он имеет глубокое право презирать про тивника. Высшим проявлением его страстной вражды служат следующие, пропитанные злобой слова: «Добро было бы, если б мужи Эфеса перевешали друг друга и поручили свой город малолетним»; — изгнали же они Гермодора... говоря ему: «Не быть среди нас мужам доблестным, — буде же объявится та кой — пускай отходит от нас и живет с другими». Изгнанник, удостоившийся в этих словах такой горячей похвалы, нашел себе в далеких краях славную деятельность: советы этого све дущего в праве мужа были восприняты составителями римских Законов Двенадцати Таблиц, и память его была почтена статуей,
* В данном случае — имя нарицательное, обозначающее жрицу Дель фийского храма, которая в состоянии наркотического экстаза, вызванного действием ядовитых паров подземного источника, произносила оракулы См. комм. ред. № 5. (Прим, ред.)
Часть первая. Глава первая. Древнеионийские натурфилософы 65
jo видел еще Плиний.* Но престарелый друг Гермодора К° ял терпеть иго народовластия: покинув город, заклейменный
Ус |
явдой и произволом, он удалился |
в уединение лесистых |
®е |
и закончил там свои дни, доверив святилищу Артемиды |
|
|
к заключавший в себе труд всей |
его жизни — его заве |
щание грядущим временам. |
|
|
W |
Уже античный мир был лишен возможности вполне наслаж- |
|
яться этой драгоценной книгой. Он находил в ней такие не постижимые неровности и противоречия, которые Феофраст,** например, мог объяснить лишь временным помрачением рас судка философа. Аристотель жалуется на трудности, сопряжен ные для читателя с распутыванием мудреного построения его фраз, и целый ряд комментаторов, среди которых встречаются известнейшие имена, трудился над тем, чтоб внести свет в это темное произведение. Дошедшие до нас отрывки его мы уже не можем с достоверностью расположить в последовательном порядке или разбить по тем трем отделам — физическому, этическому и политическому, — на которые труд этот был раз
делен.
Великое своеобразие Гераклита заключается не в его учении о первостихии — вообще не в философии природы, — а в том, что он первый протянул нити от жизни природы к жизни духа, нити, которые с тех пор не порывались, и первый добыл всеобъемлющие обобщёния, исполинской дугой соединившие эти две области человеческого познания. В своих основных воззрениях он стоял ближе всего к Анаксимандру. Бренность всех единичных созданий; вечная смена и превращение вещей; взгляд на порядок, царящий в природе, как на некий правовой порядок, — все эти идеи были близки его духу, как и духу его великого предшественника. Отличался он от него своим беспокойным, враждебным всякому кропотливому исследова нию темпераментом, более развитым воображением поэта и потребностью в ярких пластических формах. Поэтому его не могла удовлетворить лишенная всякой качественной определен-
* См. прим, и доб. Т. Гомперца. Плиний |
Старший (23/24 — |
79 гг. |
^2, н- э-) — римский государственный деятель, |
историк и писатель, |
автор |
♦Естественной истории*. (Прим, ред.) |
|
|
** См. прим, и доб. Т. Гомперца. Феофраст из Эфеса (о. Лесбос), <J—288 гг. до н. э., ближайший ученик и наследник Аристотеля, возВивший после его смерти перипатетическую школу. (Прим, ред.)
V
66 |
T. Гомперц. Греческие мыслители |
ности первоматерия Анаксимандра, так же, как и бескрасочная невидимая первостихия Анаксимена. В его представлении та форма вещества всего более отвечает природе мирового процесса и потому облекается высшим достоинством, которая ни на миг не дает хотя бы внешнего впечатления покоя или замедленного движения, форма, являющаяся вместе с тем принципом жиз ненного тепла высших органических существ и, следовательно, также источником одушевления: всеоживляющий и всепоедающий огонь.* «Не богом и не человеком, — возвещает он, __ создан этот порядок вещей, — он был изначала, он есть и будет вечно живым огнем, по определенной мере возгорающимся и погасающим» . 28 Проходя малый и большой цикл, первоогонь
то опускается до других, низших форм вещества, то, покидая их, теми же путями — ибо «путь вверх и путь вниз — один и тот же» — восходит к своему первообразу. Огонь превращается в воду, которая частью в виде «огненного дыхания» непосред ственно возвращается в небесную сферу, частью же превраща ется в землю, а эта, в свою очередь, снова становится водой и таким образом, в конце концов, возвращается к огню. В про цессах испарения, таяния, затвердения мы можем видеть этапы этого круговращения, а также должны помнить, что для на ивной физики Гераклита огонь пожара, затушенного водой, мог казаться перешедшим непосредственно в воду. Первопринцип поэта-мыслителя есть не только вечно кипящий источник возникновения и исчезновения, — не только божественным на зывает он его, как звали огонь уже и предшественники его; он является для него вместе с тем носителем мирового разума, как осознанный закон бытия, который «не хочет имени Зевса», не будучи индивидуальным существом, и вместе с тем «хочет его имени» в качестве высшего начала мира и источника жизни (ср. греческое zen — жить, и соответствующие формы имени Зевса). Однако мы не должны видеть в этой первосущности божество, действующее согласно целям и сознательно избираю щее для этого средства. Гераклит сравнивает его с «играющим
I i дитятей», радующимся бессмысленной игре и строящим на морском берегу сооружения из песка только затем, чтобы самому разрушить их.
*Отсюда и далее до конца главы см. нумерацию фрагментов по прим-
идоб. Т. Гомперца.
tjacmb первая. Глава первая. Древнеионийские натурфилософы. 67
Цбо созидание и разрушение, разрушение и созидание — закон, обнимающий собой как самые малые, так и великие 910 лы жизни природы. Сам космос, возникший из первоогня, ^олукен снова возвратиться в него — так, чередуясь в отмерен- Д сроки, хотя бы они и казались нам неизмеримыми пери- 0 дуги времени — совершается и вечно будет совершаться этот
мойной процесс.
* Путь этих умозрительных построений Гераклита был наме чен геологическими наблюдениями Ксенофана и Анаксимандра. Совершенно естественно, что он, подобно этому последнему, опираясь на очевидные данные, выведенные из изучения бас сейна Средиземного моря, считал, что встарь поверхность, по крытая морем, была больше. И затем понятно, что из этого положения, согласно своему основному физическому учению, он заключал далее: как земля — из воды, так вода возникла из огня. Так достиг он исходной точки, где не было ничего, кроме огня. Но, сроднившись с унаследованной от Анаксиманд ра верой в круговорот вещей, он не мог признать этот эволю ционный процесс единичным, однократным событием. Из огня возникли все другие формы вещества — в огонь же погрузятся они в некий день, дабы процесс дифференциации мог сызнова начаться и снова привести к тому же концу. Широта этого взгляда роднит Гераклита с величайшими естествоиспытате лями нового времени; простым ли случаем или гениальным прозрением следует объяснить точное совпадение его концепции мировых циклов с новейшими их теориями, поскольку они касаются нашей солнечной системы? И здесь огненная сфера начинает и замыкает собой каждый мировой период.*
Правда, что это учение не было свободно как от внутренних противоречий, так и от противоречащих ему показаний самой природы вещей, причем мы не знаем, в какой мере замечал их сам мыслитель и как разрешал их. «Огонь питается парами, поднимающимися от влажного»; если так, то с убылью и ко нечным уничтожением всякой влаги иссякнет и источник, пи тающий огонь. И далее, как могло бы вещество, увеличившееся в объеме вследствие достигнутого им раскаленного состояния, ®Меститься в пространстве, и без того уже наполненном? Позд- а®Йщие последователи Гераклита — стоики — справились с
См. прим, и доб. Т. Гомперца.
68 Т. Гомперц. Греческие мыслители
этой задачей. Они придумали необъятное, на этот случай уго. тованное пустое пространство. Но несомненно, что этот выход был изобретен не самим великим эфесцем; ибо, допустив су. ществование пустого пространства, он явился бы одним ц3
предшественников Левкиппа, и об этом не преминули бы упо. мянуть наши источники.
Гераклит приписывал веществу не только вечное превраще. ние его форм и свойств, но и непрестанное движение и пере, мещение в пространстве. В его глазах материя одарена жизнью — и не только в том смысле, в каком понимали это его непосредственные предшественники, по праву называвшиеся «оживителями вещества* (гилозоистами). Уже эти последние искали причину всякого движения в самом веществе, а не в силе, привходящей извне. В этом эфесский мудрец следовал за ними, но его «вечно живой огонь* жив не только в таком смысле; — очевидно, что явление органического обмена ве ществ, царящее в царстве растений и животных, оказало на его мысль такое могучее влияние, что искание аналогий этому стало руководящей идеей его наблюдений и над процессами материи вообще. Все живущее находится в непрестанном раз ложении и обновлении. Если материя сперва признавалась жи вой в вышеупомянутом смысле, то нет ничего мудреного, что
всилу ассоциации идей ей как бы сообщились и эти свойства органической жизни. Таков источник учения Гераклита о «по токе вещей*. Если взгляду нашему нечто представляется ус тойчивым, пребывающим, то это лишь обман зрения, ибо в действительности все сущее объято неустанным изменением. Если изменение вещей не всегда приводит к их разрушению, то лишь там и лишь тогда, когда утрата частиц вещества восполняется непрестанным притоком новых заместителей их. Любимый образ его — неустанно текущий поток. «Дважды не ступить нам в один и тот же поток, ибо все новые и новые воды приливают в него». И ввиду того, что поток, вечно из меняясь в составе, в качестве определенной массы воды остается все тем же, эта мысль обостряется до парадокса; «мы ступаем
втот же поток — и не ступаем в него; мы существуем — и не существуем*.
Сэтой ложной аналогией сплетаются, однако, верные на блюдения и глубокие выводы. К последним принадлежит, междУ прочим, предположение о том, что ощущения обоняния, кая