Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1

необходимости основоположение учения о первовеществе. На­ против того, — строятся умозаключения, выводятся следствия и выступают самые строгие формы доказательств как раз там, где в действительности ничто не доказывается и никакие след­ ствия не выводятся, и утверждения только меняют словесную оболочку: «то, что начинается, имеет начало; что кончается, имеет конец; что не начинается и не кончается, не имеет ни начала, ни конца; что не имеет ни начала, ни конца, то бесконечно». Однако можем ли мы утверждать, что вследствие этого этот мнимый ряд выводов лишен всякого движения мысли? Ни в каком случае, но если мысль и не стоит здесь неподвижно на одной точке, если она пробивается сквозь круг тавтологии, то исключительно благодаря игре слов * или дву­ смысленности речи, которая неприметно подставляет на место

лепный образец априористического, обходящегося без всякой опоры опыта, хода доказательств. Если он не хочет достигнуть цели, будучи столь же нищим, каким он был в своей исходной точке, то он должен по пути пополнить свой багаж. И вот он втихомолку загребает все, что бы ему ни попалось — подлин­ ные результаты опыта не менее чем пустые измышления фан­ тазии. Двусмысленность речи прикрывает контрабанду мысли и наполняет старые словесные футляры все новым, постепенно обогащающимся содержанием. Результаты этой идейной контрабанды ослепляют наш взгляд в заемном пышном наряде гордых истин разума или же ускользают от нашего внимания, прикрытые незначительными вводными замечаниями и мол­ чаливыми предпосылками.

Из полученного таким способом установления пространст­ венной бесконечности сущего выводится его е д и н с т в о . «Ибо если бы его (сущего) было два, то оно (сущее) граничило бы с Другим». Иными словами: то, что пространственно беспредельно, не может быть ограничено или ограждено * другим простран­

* В оригинале die Aquivocation (Т. Gomperz. Grichische Denker. Bd. I, ^ipzig, 1896, S. 152) — двусмысленность, игра слов. Кроме того, следую­ щую за этой часть предложения точнее перевести: «...которая незаметно подменяет временное начало и конец соответствующими пространствен­ ными понятиями». (Прим, ред.)

184 Т. Г ом перц . Г реч ески е м ы сл и т ел и

ственным. Положение столь же неопровержимое, сколь оно недоказательно. Доказательно оно только постольку, поскольку снова начинает проявлять свою деятельность аппарат двусмыс­ ленности речи и превращает количественное определение в качественное. Одно немедленно превращается в е д и н о е и однородное. Через посредство этих понятий построятся умозак­ лючения, относящиеся к с о с т а в у ** сущего и звучащие столь же убедительно, как если бы мы утверждали: куб перестает быть кубом, если все его шесть сторон не окрашены в одну краску. Однако предоставим слово самому Мелиссу: «Итак, оно (сущее) вечно и бесконечно, и едино, и совершенно однородно; и оно не может ни уничтожиться, ни стать больше, ни испытать космическое превращение; столь же мало подвержено оно боли или страданию, ибо если бы оно что-либо из всего этого испы­ тало, оно перестало бы быть единым». Мы подвергнем деталь­ ному рассмотрению только некоторые части этих положений. Отрицание всякого «изменения» обосновывается тем, что сущее в таком случае перестало бы быть однородным: прежнее сущее должно было бы исчезнуть, а не-сущее — возникнуть. Таким образом, требование однородности распространяется не только на одновременные, но и на последовательно сменяющиеся со­ стояния сущего, и это расширение понятия мотивируется тем, что невозможность возникновения и уничтожения относится не только к бытию сущего, но и к его составу. Этот переход от что к к ак не является для нас чем-то новым; ново здесь лишь его обоснование, достигнутое тем, что утрата прежде бывших свойств и приобретение новых отождествляется с унич­ тожением некоего сущего и с возникновением не-сущего. По­ ражает следующая мысль: «если бы всеединое в десять тысяч лет изменилось хотя бы на волос, то по истечении времен оно

* Русский перевод всей этой фразы Т. Гомперца в издании Д. Е. Ж у­ ковского 1911 г. выглядит тавтологично. Поскольку в оригинале в первой

части предложения («...was raumlich unbegrenzt ist, kann nicht durh ein anderes Raumliche begrenzt oder beschrankt sein») unbegrenzt используется, видимо, в значении прилагательного «беспредельный», а во второй — используется «модальный глагол+инфинитив пассив», причем в обоих

случаях begrenzt и beschrankt выступают в качестве partizip II, то мы сочли нужным внести поправку в перевод этого предложения. (Прим, ред.)

** В оригинале die Beschaffenheit — свойство, качество, состояние. (Прим, ред.)

уничтожилось бы». Здесь привлекает нас не только широта кругозора, так резко отличающаяся от узости старых, еще столь ребяческих космогонических и мифологических представлений. Мелиссу, конечно, делает великую честь то, что он воспринял развитое главным образом в геологических умозрениях Ксено­ фана учение о мощных переворотах, являющихся лишь резуль­ татом накопления множества неприметно малых явлений, как это учение ни нарушает последовательности его собственного мышления: ибо какое значение могут иметь выводы, почерп­ нутые из опытных наблюдений там, где всякому вообще опыту объявляется война? То же пользование выводами из опыта в связи с непозволительными обобщениями их встречаем мы в аргументе, долженствующем подкрепить собой отсутствие стра­ дания и боли у сущего. «Оно не испытывает также никакой боли. Ибо не может же оно все быть преисполнено боли: вещь, преисполненная боли, не-могла бы существовать вечно. То, что испытывает боль, однако, отличается по составу от здорового; таким образом, если бы оно испытывало (частичную) боль, то оно больше не было бы однородным. Также оно испытало бы боль, если бы оно что-нибудь утратило или пополнилось чемнибудь новым, и в этом случае оно также и по этой причине перестало бы быть однородным. Невозможно и то, чтобы здо­ ровое испытывало боль; ибо в таком случае здоровое и сущее уничтожилось бы, а не-сущее возникло бы». По отношению к страданию (греческое слово означает огорчение или душевную боль) применимо то же доказательство. Некоторые из встреча­ ющихся здесь ложных заключений уже не новы читателю и не требуют специального разъяснения. Поражает наивное при­ менение того эмпирического наблюдения, что боль есть явление, сопровождающее собой внутреннее нарушение равновесия, ко­ торое, в свою очередь, весьма часто является предвестником разрушения, — наблюдение, которое переносится здесь с жи­ вотного организма на столь мало с ним схожее сущее. Одну из обычных причин телесной боли — функциональное расстрой­ ство — философ наш, по-видимому, забывает, и взгляд его ос­ танавливается только на наиболее бросающихся в глаза при­ чинах телесной боли — на потере членов организма и на обра­ зовании болезненных наростов. Было бы тщетно спрашивать себя, как ему пришлось бы видоизменить ход своих доказа­ тельств, если бы он попытался оправдать и вторую часть своего

186 Т. Г ом перц . Г речески е м ы сл и т ел и

положения, т. е. отрицание возможности душевной боли; можно даже предположить, что самая трудность этого предприятия удержала его от этой попытки. Возможность движения сущего оспаривает он с помощью аргумента, встреченного нами уже у Парменида. Без пустого пространства нет движения (это положение установлено физиками), пустота есть ничто, а ничто не может существовать; кроме того, и различия в степени плотности отрицаются за сущим ссылкой на якобы доказанную однородность его.

Мы подошли к последней и труднейшей части доктрины Мелисса. Ею установлена была, как мы подробно показали, пространственная протяженность сущего; как же при этом могло ему быть отказано в телесности? Следующие слова определенно указывают на это: «будучи одним, оно не может обладать телом; ибо если бы оно имело толщину, оно имело бы также и части и не было бы тогда о дним» . Правда, и Парменид высказывался о своем первосуществе, что оно «неразложимо». Однако ничто не заставляет нас приписать ему такую нелепость, будто он одновременно признавал за ним форму шара и отрицал при­ сутствие частей. Мы считаем, что следует отнести это отрицание «разложимости» не к возможности идеального деления, а к возможности фактического деления. В таком смысле неразло­ жимость сущего есть не более как частный случай утверждаемой Парменидом невозможности движения. К Мелиссу, однако, это толкование неприменимо, ибо он совершенно определенно об­ суждает не делимость, а наличность частей. Вместе с тем никто не станет серьезно защищать такое объяснение, что, разумея под «толщиной» третье измерение, Мелисс отрицал его за сущим и, следовательно, представлял себе это сущее в виде сущности двух измерений, т. е. площади. Ибо не только эта мысль чужда всему духу античности, но она противоречит утверждению само­ го Мелисса, что первосущность наполняет собой все простран­ ство. Остается только предположить, что Мелисс не отождест­ влял наполненность пространства с телесностью и хотел ос­ вободить вездесущее, обладающее вместе с тем полнотой блаженства Всесущество от всякой грубой материальности, — представление, которое по своей неясности хотя и ускользает от всякой точной формулировки, однако же не имеет недостатка в аналогиях, и даже в аналогиях среди новейших учений (припомним не так давно вновь провозглашенное тождество

188 Т. Г ом перц . Г р еч еск и е м ы сл и т ел и

ленной как современниками его, так и потомством. Он с юных лет взялся за оружие диалектики. К ней влек его инстинкт его склонной к борьбе природы и жажда дать простор врож­ денному ему диалектическому дарованию. Потребность в защите пробудила его дарование. Учение о единстве Парменида вызвало громкий, прокатившийся по всей Греции хохот. Этот взрыв веселья и насмешки, столь же шумный и пустой, как тот, который не более как два столетия назад встретил провозгла­ шенное Б е р к л и * отрицание материи, вызвал нашего бойца в ряды сражавшихся. Он не хотел спустить этого, по словам Платона, он отплатил насмешникам «той же монетой, и даже кое-чем большим».

Вы осмеиваете нас — как бы говорит он им — за то, что мы отрицаем всякое движение как невозможное и смехотворное; называете нас глупцами за то, что мы называем лжецами чувства; за то, что мы признаем множественность вещей пустым маре­ вом — вы засыпаете нас каменьями; погодите, как бы вам самим не оказаться в стеклянном доме. И он принялся опустошать свой колчан, полный остро отточенных стрел. Как жемчуг нанизывает он на хитрую нить своего диалектического искусства ту цепь тончайших аргументов, которая составляла с тех пор отчаяние стольких поколений читателей и в которых не одна крепкая голова — напомним хотя бы мощного мыслителя Пьера Бей­ ля ** — видела прямо-таки непреоборимые трудности.

Возьмем зерно проса и уроним его на землю.*** Падая, оно не произведет никакого шума. Точно так же и второе, и третье, и друг за другом все десять тысяч зерен, заключающихся в целом четверике. Но подберем все эти зерна, всыпем их обратно в сосуд и затем, опрокинув его, высыпем зерна на землю. Падая, они произведут значительный шум. «Как же можно объяснить, — вопрошал Зенон, — что десять тысяч беззвучных явлений в совокупности своей составляют нечто, производящее шум? Как можно объяснить то, что сумма десяти тысяч нулей

* Дж. Беркли (1685—1753) — английский философ-сенсуалист, со­ гласно его учению, человеческое сознание способно только к чувственному восприятию отдельных ощущений, создающих комплекс «идей» данной конкретной вещи, поэтому наш ум может образовывать общую идею вещи, но не общую идею материи. (Прим, ред.)

** См. прим, и доб. Т. Гомперца. Пьер Бейль (1647—1706) — фран­ цузский философ-скептик, представитель раннего просвещения.

*** См. прим, и доб. Т. Гомперца.

ни в каком случае не равняется нулю, а наоборот — весьма доступной восприятию величиной?» Здесь, и по нашему мнению также, заложена немалая трудность, которую никак не удастся устранить, пока мы не проникнем глубже в природу данного явления. Это проникновение было совершенно недоступно всей той эпохе, и сомнения, или апории 49 элейцев имели ту великую заслугу, что заставили всякую мыслящую голову живо почув­ ствовать этот недостаток. Они как бы призывают к п с и х о ­ л о г и ч е с к о м у а н а л и з у ч у в с т в е н н ы х в о с п р и я т и й . Поскольку чувственные свойства рассматриваются как объек­ тивная природа вещей, апория непреодолима. Преодолеть ее удается лишь тогда, когда мы сознательно отнесемся к акту восприятия и осознаем всю огромную, порой безмерную фак­ тическую сложность того явления, которое на первый взгляд кажется столь простым. Вместе с тем у нас должна зародиться мысль, что хотя за происходящей здесь затратой сил и не следует, как в других случаях, никакого видимого действия, однако же эта затрата не потеряна и не должна приравниваться нулю. Один пример поможет нам пояснить обе эти истины. Детская рука тянет за веревку колокола; ей не удается привести его в видимое движение. Когда к ней присоединяются еще несколько детских рук, их соединенным усилиям удается при­ вести в движение колокол вместе с языком. Когда же удвоится, утроится количество рук, им удастся, наконец, заставить язык удариться о медь колокола. Но удар, может быть, будет еще недостаточно сильным; произведенные им колебания воздуха еще слишком слабы, чтобы вызвать в нашем органе слуха физические изменения, необходимые для порождения звука. Но и достаточное для этого проявление силы может все еще оказаться слишком слабым для того, чтоб произвести физио­ логический процесс, который мы называем раздражением слу­ хового нерва. И далее, предположим, что это раздражение достигнуто, но не в той степени интенсивности, которая нужна Для того, чтобы вызвать порожденный раздражением нерва необходимый процесс в мозговом центре. Предположим, далее, что и этот процесс налицо, но не в такой сильной степени, чтобы соответствующее ему психическое впечатление поднялось наД порогом сознания. Кроме того, решающим моментом яв­ ляется здесь наше общее психическое состояние в данный мо­ мент. Если сон сковал наши чувства, или наше напряженное