Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1
.pdf160 |
Т. Г ом перц . Г р еч ески е м ы сл и т ел и |
границы человеческого познания ясность мысли. Он одновре менно и сеятель, и жнец.42 Одной рукой он забрасывает семя, из которого вскоре возникнет видное дерево в лесу греческого умозрения, другой — точит лезвие топора, предназначенного на то, чтобы подрубить как этот, так и много других мощных стволов.*
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
[дЭ Е З 1э cJ 1д а 1э cJ Ь cJ 1л cJ La cJ Ь cJ Е cJ 1л cJ g c j га GI гаEl ГДGI га gi гз d ГДd гз GI ГДGI га gi ГДci
gel Е З Е З 1л 3 ЕГЗ 3 3 Е З Е З Е З Е З Е З
[а EI га Е1 га E| [а E| fa EI га Е] га EI га EI [а с] где]га EI
ГЛАВА ВТОРАЯ
Парменид *
1. Полиб, зять Гиппократа, основателя научной медицины, начинает свое сочинение «О природе человека» с оживленной полемики. Он выступает против врачей и писателей, утверж дающих, что тело человеческое состоит из единой субстанции. Эту «всеединую» субстанцию одни видят в воздухе, другие — в огне, третьи — в воде, и всякий «приводит в пользу своего учения доводы и свидетельства, которые на самом деле ровно ничего не доказывают». Это станет очевидным, как только мы бросим взгляд на те словесные турниры, с которыми они вы ступают перед публикой. Ибо человек, владеющий истиной, должен был бы всегда и везде с помощью доказательств уметь отстоять ее, — здесь же всякий раз одерживает верх другой,
иименно тот, кто всех спорее на язык. «По мне же, — так заканчивается эта любопытная полемическая выходка, — все эти люди по неразумию своему речами своими взаимно под рывают друг друга — и тем самым положение Мелисса ставят на ноги». Можно смело сказать, что учения, о которых гово рится, что они «поставили на ноги» известное положение, т. е. служили ему опорой — вместе с тем расчистили ему путь, обусловили его появление и способствовали его торжеству. Поэ тому не будем упускать из вида это красноречивое свидетельство
иприпомним его там, где нам важно будет выяснить основные мотивы элейской доктрины, достигшей своего высшего расцвета
в Мелиссе. (Мелисс происходил из знатного рода с острова
* См. прим, и доб. Т. Гомперца, а также: Фрагменты..., с. 274—298.
(Прим, ред.)
162 |
Т. Г ом перц . Г р еч ески е м ы сл и т ел и |
Самоса; время его жизни точно определено благодаря морской победе, одержанной им над афинянами в 441 г. до Р. X.). Прежде всего, мы должны ясно понять разницу в отношении естествоиспытателя, слова которого мы привели выше; с одной стороны, к натурфилософам, которых он разбивает с такой меткостью и убедительностью, и с другой — к самосскому, или — как можно назвать его по принадлежности к известной школе — к элейскому метафизику. От натурфилософов отделя ют Полиба глубокие различия во взглядах, — но все же самое тяжкое обвинение его сводится к тому, что все они способствуют торжеству учения Мелисса. Его слова звучат как призыв доброго патриота, предостерегающего своих партийных противников, как бы они не сыграли на руку внешнему врагу. Внутренний раздор партий отступает на задний план, когда дело идет о защите от врага, всем равно несущего гибель. Так и было на самом деле. Крайним полюсом, злейшими противниками на турфилософов и исследователей природы всех толков и направ лений явились философы, которых современники объединяли под иронической кличкой: «противоестественники» или «неподвижники».* «Положение Мелисса» заключается не в чем ином, как в том, что мы, употребляя его собственные выражения, «не видим и не познаем сущего». Весь окружающий нас много красочный мир, о котором свидетельствуют наши чувства, есть лишь призрак, мираж; всякое изменение, передвижение, рост и самый процесс жизни, словом все, что составляет объект исследования природы и размышлений над ней — все это лишь тень, лишь обманчивый призрак. Единое реальное таится глу боко под этой лживой фантасмагорией, — в вопросе же о том, что представляет оно по существу, расходятся пути обоих глав ных представителей школы. Однако если они и не вполне сходятся в своих положительных утверждениях, зато они со вершенно единодушны в предшествующей этим утверждениям отрицательной работе. Поэтому нам следует, ознакомившись с личностью старейшего и значительнейшего из них, сперва рас смотреть их общие сомнения и отрицания.
2.Этим предшественником Мелисса был П а р м е н и д ** —
истинный основатель прославленного учения о единстве. Он
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Ч аст ь вт о р а я . Г л а в а вт о р а я . П а р м ен и д |
163 |
был выходцем из Элеи и происходил из состоятельного и име нитого рода, вследствие чего не мог остаться в стороне от политической жизни страны. По-видимому, он составил законы для своего родного города, и вероятно, с этим или с какимнибудь другим актом общественной деятельности связывают достоверную дату, относящую расцвет его деятельности к 69-й Олимпиаде (504—501 гг. до Р. X.).* Без сомнения, он был в близком общении с Ксенофаном, умершим четверть века спустя, во всяком случае после 478 г. Однако же мы затруд нились бы назвать его учеником Ксенофана в собственном смыс ле слова, хотя бы уж потому, что бродячий рапсод, никогда не остававшийся по долгу на своей второй родине, вряд ли когда занимался учительством. Напротив того, предание назы вает нам пифагорейца Аминия,** сына Диохета, который якобы приохотил Парменида к философским занятиям и в благодар ность за то после своей смерти был почтен им сооружением святилища (Негооп), т. е. того, что мы назвали бы часовней. И действительно, система Парменида, как мы увидим далее, несет на себе печать пифагорейского духа не менее, чем духа Ксенофана. Учение о всеединстве, построенное им по методу строгого выведения, заимствованному из математики, по форме своей обличает в нем ученика пифагорейской школы, тогда как особенности его умственных построений явно свидетельст вуют о том, что он не мог найти полного удовлетворения в содержании пифагорейства. Таким образом, если его система
воснове своей опирается на пантеизм Ксенофана, а формой обязана математике Пифагора, то направление ее определяется еще третьим учением, а именно системой Гераклита. Ибо «уче ние о вечном потоке» эфесского мудреца всего глубже поразило мысль Парменида, вызвало в нем самые коренные сомнения и привело его, как и его последователей, к тому роду выводов,
вкотором всего разительней сказался своеобразный характер Умозрения элейцев. Однако эти сомнения и вытекающие из них отрицания мы выслушаем сперва из уст младшего пред
ставителя школы, так как его ясная и обстоятельная проза в Данном случае желательней тесной, громоздящей доводы на
*Годы жизни — ок. 540—480 гг. до н. э. (Прим, ред.)
**Об Аминии почти ничего неизвестно. Очень скудные сведения о нем сообщает Диоген Лаэртский (IX 21). (Прим, ред.)
164 |
Т. Г ом перц . Г р еч ески е м ы сл и т ел и |
доводы, скупой на слова дидактической поэзии его учителя. «Ибо, — говорит Мелисс, — если земля, вода, воздух и огонь,
атакже железо и золото воистину суть, если одно живо, другое мертво, одно бело, другое черно, и если подобно этому все вещи, которые люди считают истинно сущими, действи тельно существуют, и мы правильно видим и слышим их, — тогда всякая из них должна бы быть такой, какой она явилась нам впервые; она не должна превращаться или изменять форму,
абыть всегда тем, что она есть. Мы же утверждаем, что мы правильно видим, слышим и познаем, и однако нам кажется, что теплое становится холодным и холодное — теплым, твер дое — мягким и мягкое — твердым, что живое умирает и воз никает из неживого, что все изменяется, и что нет ничего схожего между тем, какой была вещь и какой стала. Само твердое железо стирается на пальце, который оно окружает в виде перстня, а также и золото, и драгоценные камни, и все, что мы считаем самым твердым, — из воды же, напротив того,
возникает суша и камни. Итак, из этого следует, что с у щ е г о мы и не вид им, и не п оз н а е м».* Здесь предъявляется двоякое требование к объектам чувственного восприятия: не нарушимое постоянство с у щ е с т в о в а н и я и ненарушимое постоянство с в о й с т в . 43 Будучи строго взвешены, эти объекты признаны слишком легковесными и в том и в другом отношении:
им ставится в вину как |
то, что они п р е х о д я щ и , так и то, |
что они и з м е н ч и в ы . |
Если эти два требования, касающиеся |
двух различных суждений, сливаются здесь воедино, то в этом повинно не осознанное еще в те времена двоякое значение слова «быть», которое употребляется то в смысле существования, то как простая связка (солнце есть; солнце есть небесное тело). Мы можем оставить в стороне вопрос о том, насколько право мерно было отнесение всего преходящего и изменчивого к об ласти призрачности и небытия. Ничего нет понятней искания надежного, так сказать, устойчивого объекта познания и, с другой стороны, столь же понятно, что, ввиду несовершенства господствовавшего тогда учения о веществе, невозможно было найти его в предметах чувственного восприятия. Нынче дре весный лист зелен и полон соков, завтра он желтеет и засыхает,
аеще позже становится бурым и свертывается. Где же найти
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Ч аст ь вт о р а я . Г л а в а вт орая . П а р м ен и д |
165 |
сущность вещи, как уловить и закрепить в ней непроходящее? Гераклит объединил сумму этих ежедневных наблюдений, рас ширил их область, перенеся их за пределы опытных восприятий, и возникшим из них сомнениям сообщил парадоксальный, тре вожащий мысль характер. Этим не только была отнята всякая почва у стремления к познанию (поскольку оно не довольству ется спокойным созерцанием закономерной смены всего совер шающегося; см. стр. 76), но и глубоко задета естественная жаж да внутреннего, чуждого противоречий единства мышления. «Все вещи чувственного мира объяты неустанным изменени ем» — уж и это воззрение смущало дух, но против положения: «вещи существуют — и не существуют» восставал сам здравый разум, — и тем яростней, чем строже была умственная дисцип лина, пройденная философом. Естественно, что самый пылкий протест вызывало оно в умах, прошедших пифагорейскую, т. е. главным образом математическую школу. Поэтому немудрено, что ученик пифагорейцев, Парменид, видел «два пути» заблуж дений: с одной стороны — в обычном миросозерцании, верую щем в реальность чувственного мира, с другой — в учении Гераклита. Против этого последнего направляет он самые ядо витые стрелы своей полемики.* Те, «кому бытие и небытие являются попеременно то тождественным, то нетождествен ным», представляются ему «одновременно слепыми и глухими, беспомощно цепенеющими — заблудшим, темным родом», он называет их «о двух головах» (мы бы сказали, с головой Януса), намекая этим на двуликость, являемую вещами в их учении; их, «незнающих», увлекает в своем движении учение о потоке вещей, — «вспять ведет их путь», подобный пути, проходимому их первостихией.
Как ни знаменательны для умонастроения элейца как эти нападки, так и все его отношение к гераклитизму, — еще по учительнее и любопытней представляется нам его борьба с Другим злейшим противником — с ходячими взглядами людей. Глубокое внутреннее возбуждение чуется за бурным потоком изречений и стихов, которые, как непрерывно следующие один за другим тяжкие удары молота, должны в основе потрясти и искоренить обычное миросозерцание с его верой в реальность чувственных объектов, их возникновения, уничтожения, и во-
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
166 |
Т. Г ом перц . Г р еч ески е м ы сл и т ел и |
обще какого бы то ни было передвижения и изменения. «Как может сущее быть уничтожено, — как может оно возникнуть во времени? Если оно возникло, то было время, когда его не было, и также, если его возникновение когда-либо предстоит». «Какое начало найдешь ты для сущего? Как и откуда могло бы оно возрасти? Не дозволю тебе утверждать или думать, что оно произошло из не-сущего, ибо невыразимо и немыслимо не-сущее. И ради какой нужды могло оно быть призвано к жизни именно в такое-то время, а не в иное?.. Но и то допустить, что из сущего может возникнуть с ним рядом другое сущее — возбраняет тебе здравый рассудок». В чем же однако обратная и положительная сторона всех этих отрицаний? Сущее не только «не возникает и не уничтожается», и следовательно, оно «без начально и бесконечно», ему не только чужды «перемещения в пространстве» и «изменчивость окраски», — но оно вместе с тем есть ограниченное и мыслящее существо,* «неразложимое целое, однородное, в себе самом покоящееся, всюду равное самому себе, не более сущее здесь, чем там, подобное массе равномерно закругленного и всюду равного себе шара». При этих словах читатель испытывает как бы некоторый толчок, пробуждающий его от воздушных мечтаний: только что мысль его вольно унеслась в надзвездные области — и вот уже снова охватывают ее тиски действительности. Кажется, будто сам Парменид отважился на полет Икара, обещавший унести его за пределы опытного мира в сферу чистого сущего; но силы изменили ему на полпути, он падает обратно в привычные низины телесного существования. И действительно, хотя его «сущее» и проложило путь родственным ему концепциям позд нейших онтологов, но само оно отличается от них еще слишком явным отпечатком земного; не в святая святых метафизики вводит оно, а только в преддверие ее.
3. Однако нам не мешало бы еще раз бросить взгляд на то суждение Полиба, с которого мы начали изложение доктрины элейцев. Прозорливый врач провидел в противоречивых ут верждениях натурфилософов опору скепсиса элейцев. Повидимому, он этим хотел сказать следующее: тот, кто утверж-
* Ниже Т. Гомперц оговаривается, что тексты Парменида не дают оснований для данного утверждения. (Прим, ред.)
Ч аст ь вт о р а я . Г л а в а вт о р а я . П а р м ен и д |
167 |
дает, что все вещи суть воздух, оспаривает свидетельства всех чувств с одним лишь ограничением; кто сводит их к воде, поступает так же с другим ограничением; точно так же действует тот, кто сводит все к огню. Таким образом, представители этих учений должны были играть на руку тем мыслителям (мы сказали бы более — породить их), которые суммировали эти единодушные отрицания и противоречивые утверждения. По гасив эти утверждения одно другим, как если бы это были взаимно друг друга покрывающие отчетные статьи, они свели все частичные отрицания к одному суммарному отрицанию (ср. стр. 51). Если мы продумаем эту мысль до конца, то у нас не останется сомнения относительно источника Парменидова уче ния о сущем. Оно есть продукт разложения, и притом о с т а т о к
или |
о са д о к , |
п |
о л у ч и в ш и й с я п о с л е |
с а м о р а з л о ж е |
ния |
у ч е н и я |
о |
п е р в о в е щ е с т в е . Чем |
решительнее вза |
имно уничтожали друг друга те противоречивые формы, в которые попеременно облекалось учение о первовеществе, — тем прочнее врезывалась в сознание общая им всем и незатро нутая борьбой мнений основа. Вера в то, что вещество не возникает и не уничтожается, была, по словам Аристотеля, «учением, общим всем физикам», под которыми он разумеет именно натурфилософов, начиная с Фалеса.44 В течение целого столетия доктрина эта была близка и привычна всем мыслящим и культурным умам Греции. Да и как могла она, переменившая столько оболочек и при всех этих превращениях победно со хранившая свою устойчивость, не показаться, в конце концов, неуязвимой и не приобрести значения некоторой аксиомы? Однако правда, что теперь это «старое, никем не оспариваемое положение» (эти слова снова принадлежат Аристотелю) * не только приобрело, главным образом благодаря своему противо положению учению эфесского мудреца, более строгое и крайнее выражение, но и обогатилось новыми чертами, происхождение которых нам предстоит вскрыть.
Мы уже познакомились с первым и важнейшим из этих добавлений. Заполняющему пространство мировому существу Парменида присуща не только ве чн о с т ь , но и н е и з м е н ность. Оно не претерпевает разнообразных видоизменений, подобно первостихии Фалеса или Анаксимандра, Анаксимена
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
168 |
Т. Г ом перц . Г реч ески е м ы сл и т ел и |
или Гераклита, не выявляет из себя подобно ей и не поглощает снова многообразные формы; сегодня, как вчера, оно являет собой не только то, чем было от века, но и то, как было и б у д е т в вечности. Более того, нам встречается выражение, которое как бы подвергает сомнению само существование вре мени — и действительно, какое значение может иметь понятие времени там, где ничто не происходит во времени, где отри цается всякая реальность за всеми временными процессами?* Однако элеец, по-видимому, не может долго удержаться на этой точке, составляющей вершину его способности к абстрак ции, но зато тем упорнее настаивает он на постоянстве и неизменности своей пространственной сущности. К требованию к о л и ч е с т в е н н о г о п о с т о я н с т в а , изначала логически свя занного с учением о первостихии, а не только заложенного в самой природе его, и постепенно, особенно благодаря Анакси мену, все определенней выражавшемуся, — присоединяется тре бование к а ч е с т в е н н о г о п о с т о я н с т в а . 45 Не только масса вещества не должна ни прибывать, ни убавляться, но и форма ее должна пребывать неизменной. Краткое отступление, не сколько выходящее из рамок настоящего изложения, покажет нам, до какой степени это дальнейшее дополнение было зало жено в самом духе учения. Насколько мы знаем, Анаксагор, которым мы вскоре займемся, никогда не был под влиянием доктрины Парменида, и однако общее им обоим основное учение породило и в его системе ту же идею. Недавно открытый краткий отрывок из его книги ** всего лучше покажет нам, каким образом дошел он, подобно многим другим, до этого дальнейшего развития учения о первостихии. «Как мог бы не-волос обратиться в волос, не-мясо — в мясо?» — так вопро шает он и мнит, что обличает и опровергает этими словами нечто, ни с чем несообразное. Чтобы ясно понять этот ход мысли, мы должны припомнить магическую власть речи над мыслью самых глубоких умов. Вещество не имеет начала; из ничего не может возникнуть нечто — эти положения, как было уже сказано, в течение века были ходячей истиной. Медленно и незаметно через посредство их совершался переход к новой аксиоме. Если из не-сущего никогда не возникает сущее, как
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Ч аст ь вт о р а я . Г л а в а вт о р а я . П а р м ен и д |
169 |
щожет из не этого и того сущего возникнуть это и то сущее? Е д и н а я формула обнимала оба постулата: из не-сущего не может возникнуть сущее, из не-белого и т. д. не может воз никнуть белое и т. д. Мы уже обратили внимание на нераз борчивое употребление слова «быть» и на применение его то в качестве обозначения существования, то в качестве простой связки между субъектом и предикатом. Однако то обстоятель ство, что этот новый постулат возник таким путем и был вызван к существованию силой ассоциации идей и двусмысленностью речи, ни в коем случае не должно влиять на нашу оценку его значения. Вера в причинность, это порождение слепого ин стинкта ассоциации, не может похвалиться более знатным про исхождением, — и однако, кто отважился бы выйти теперь из-под ее руководства после того как опыт шаг за шагом подтверждал ее ожидания, и особенно после того как прививкой экспериментального канона дичок был превращен в благородное растение! Но если б даже произошло дотоле невиданное, — если бы в наших руках подломился посох, на который в течение мириады лет опирались в своем шествии наши предки, если бы вода внезапно перестала утолять жажду или кислород — поддерживать горение, — то и тогда нам не оставалось бы вы бора и мы не должны были бы сожалеть о том, что доселе доверялись той мысли, что будущее будет во всем подобно прошлому, и благодаря этому вступили на единственно воз можный путь среди дикого лабиринта природы.
Если и не совсем так, то сходно с этим обстоит дело с обоими постулатами, утверждающими постоянство вещества. Не совсем так, говорим мы, ибо мир не стал бы хаотическим, и целесообразные поступки оставались бы возможными и при одном лишь существовании закономерно следующих друг за другом явлений, хотя бы за ними и не было постоянного субстрата. Однако не будем останавливаться на подобных пред положениях. Допустим вообще существование материальных тел и приняв тот ряд наблюдений, из которого возникло и в котором окрепло учение о первовеществе (ср. стр. 46), мы Должны будем признать, что дальнейший прогресс познания Действительно был обусловлен возможностью определять это
протяженное и пространственное нечто, как |
нечто |
постоян- |
|
ное — и притом не только |
количественно, но |
и качественно |
|
постоянное. Только таким |
путем мог быть |
понят |
мировой |