Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1
.pdfГлава третья. Пифагор и его ученики |
109 |
лигиозных и других народных преданий. Иной раз в своей Гордыне разума он радикально отвергает их все как «нелепость», иной раз вольно подчиняется ярму предания. В конце концов гордое строение этих наук слагается из многих этажей; опытное основание, на котором они покоятся, исчезает под высоко воз несшимися башнями — оно слишком невелико объемом, созна ние так рано осваивается с ним, что его эмпирическое проис хождение легко забывается. Поэтому-то случается, что пред ставителям этих научных отраслей строгая последовательность Я замкнутость учения слишком часто замещают собой недоста ток внешних обоснований; слишком часто строгость дедукций совмещается в их головах с субъективным произволом в уста новлении предпосылок. Припомним также и то, что основание пифагорейской школы было положено в век господства благо честия, что сам Пифагор был движим религиозными побужде ниями не менее, чем научными, что обаяние его личности заключалось не только в ее импонирующей силе, но и в том сиянии, которым так часто осеняют чело преуспевшего новатора провозглашение новых учений и введение чуждых обычаев, — и тогда мы поймем многое, что нам казалось непонятным. Старшие пифагорейцы, славившиеся своими суеверными склон ностями и недостатком критики, были тяжеловесными и не уклюжими умами. Больше, чем другие ученики, они клялись словами своего учителя: «он сам сказал» (autos epha) — этот излюбленный их возглас был им магическим щитом, который отбрасывал все нападки противника и отгонял все сомнения. Укоряли их также и в том, что они искажали явления природы в угоду заранее принятым взглядам и домыслами заполняли пробелы своей системы. Живя и пребывая в своей науке чисел, они, по словам Аристотеля, «соединили и приладили друг к другу все то, что в числах и гармониях, по их мнению, соот ветствовало состояниям и частям неба, и вселенского мирового строя. Если же где чего недоставало, они прибегали к некото рому произволу, лишь бы внести полное согласие в свою теорию. Я разумею, например, то, что, признав число десять совершен нейшим и вмещающим полноту всех чисел, они провозгласили, что и движущихся тел небесных также десять; однако же в Действительности видимы только девять тел — вот они и вы думали десятое — противо-Землю». Еще резче отмечает этот свойственный им прием тот же Аристотель в следующих словах:
по |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
«Далее построили они вторую, противопоставленную нашей, землю, которую они назвали противо-Землей, причем они ис кали своих теорий и объяснений, не согласуя их с фактами, а наоборот, факты искажали, согласуясь с известными теориями и излюбленными взглядами своими, и воображали себя, таким образом, как бы соустроителями вселенной».*
3.Однако, чтобы вполне оценить справедливость этого суж
дения, следует сперва бросить взгляд на а с т р о н о м и ю пи фагорейцев. Именно на этом поле их деятельности всего ярче выступают как слабости, так и положительные качества их метода исследования, и здесь они всего теснее сплетаются между собой, порой спаиваясь в нерасторжимое целое. Как мы можем припомнить, уже Анаксимандр мыслил Землю отделенною от ее мнимой подставки, свободно реющей в пространстве и за нимающей центр вселенной. По-видимому, ни сам Пифагор, ни его ближайшие последователи не подвергли сомнению ни недвижимое равновесие Земли, ни центральное положение ее.** Но в то время как Анаксимандр лишь в том отделился от господствовавшего прежде представления о Земле как о плоском диске, что мыслил ее в цилиндрической форме, Пифагор пошел далее. Он признал и возвестил шарообразную форму Земли. Мы не могли бы сейчас сказать, чему мы более всего обязаны этим важным достижением: правильному ли толкованию не бесных явлений (главным образом закругленной формы земной тени, различимой в лунном затмении) или тому необоснован ному положению, что, ввиду сферической формы неба, та же форма должна быть присуща и отдельным небесным телам, или же, наконец, предрассудку, в силу которого им подобает «совершеннейшая» форма тел — т. е. сферическая. Как бы то ни было, этим был сделан новый, значительный шаг в направ лении истинной, Коперниковой теории вселенной. Ибо шаро видная форма была приписана не только Земле, но, без сомне ния, также и Луне, чьи фазы, быть может, более всего спо собствовали установлению правильного взгляда, и Солнцу, и планетам, — таким образом, было устранено исключительное и привилегированное положение нашего небесного тела. Оно
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Глава третья. Пифагор и его ученики |
111 |
слало светилом среди светил. Вместе с тем шаровидная форма даиболее способствовала его движению в мировом пространстве. Кораблю, если можно так выразиться, была сообщена самая удобная для плавания форма, якоря отрезаны, — недоставало только мощного импульса движения, чтобы двинуть его из мирной гавани. Давление более точно изученных фактов в соединении с постулатами школы доставили этот импульс и вместе с тем привели к построению астрономической теории, которая, как бы часто она ни осмеивалась, все же рассмотренная при ясном свете, пролитом на нее непредубежденным исследо ванием нашего времени, является в наших глазах одним из своеобразнейших и гениальнейших творений эллинского духа.
La cJ 1д cJ Ls cJ La cJ La cJ La cJ La cJ La cJ La cJ La cJ La c]
ja _g [ a g g j g |
[ a g [ a g [ a g | a g j a g g g g g [ a g |
la c l La cJ La d |
La cJ la cJ La ci la cl la cJ LacJ la cJ la CL) |
ra ci гд ci ГД с»1 гд ел ГД гд ГД гд ГД г«1 E L 3 ГД ГД ел [Д С]
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Дальнейшее развитие пифагорейских учений
Вольтер обозвал «галиматьей» астрономическое учение млад ших пифагорейцев, связанное с именем Филолая, а Джордж Корнуэл Льюис ругает его «диким бредом».* И великий, но слишком скорый на суждения француз, и чересчур глубоко мысленный бритт, оба на этот раз сильно промахнулись. Правда, это учение сплетено из истины и вымысла. Но в то время как истина является жизнеспособным и здоровым зерном его, вы мысел окружал его лишь тонкой оболочкой, которая скоро порвалась и, наподобие клочьев тумана, рассеялась в воздухе. Но чтобы вполне понять побуждения, породившие эту систему мироздания, необходимо бросить взгляд на простейшие астро номические явления.
Ежедневно солнце совершает свой путь с востока на запад. Вместе с тем оно восходит на небе каждый день все выше, чтобы по истечении нескольких месяцев начать спускаться с достигнутой высшей точки. Соединение суточного и годового движения солнца дают как бы подобие винтообразных изгибов или спирали вроде тех, которые мы видим на раковине улитки, причем, как и на этой последней, промежутки между этими поворотами становятся тем уже, чем ближе они к высшей точке. Это представление едва ли могло удовлетворить те умы, которые приступали к изучению небесных движений в полном
* См. прим, и доб. Т. Гомперца, а также: Мнения философов II 7,7 по изд. А. В. Лебедева (Фрагменты..., с. 437); Аристотель. О небе В 13 293 а 18, 293 в 15, где Аристотель излагает космологическую схему Филолая. (Прим, ред.)
Глава четвертая. Дальнейшее развитие пифагорейских учений 113
доверии к их «простоте, постоянству и строю».* Можно, ко нечно, назвать эту веру предрассудком. Однако же это априорное мнение до известной степени подтверждалось фактами тем полнее и безусловнее, чем точнее познавались они, — но и там, где этого подтверждения недоставало, это мнение, подобно род ственному ему предположению о неизменной целесообразности в строении организмов, оказывало великие услуги в качестве правила исследования. Однако во власти исследователей была возможность избавиться от этой сбивчивой незакономерности. Лбо сложное движение может быть незакономерным, хотя бы составляющие его частичные движения и были закономерны, и тогда должно произвести разложение. Цель была достигнута, когда суточное движение Солнца было отделено от его годового движения. Тогда сверкнула в уме этих ранних исследователей гениальная догадка о том, что суточное движение Солнца, так же как и Луны, и звездного неба в его целом, нереально, а есть лишь призрачная видимость. Предположение о том, что земля движется с запада на восток, делало излишним допущение обратного движения Солнца и Луны, планет и всего неба не подвижных звезд. Но постигли ли и провозгласили ли уже тогда эти пифагорейцы движение земли вокруг ее оси? Не движение вокруг оси, но некоторое движение, которое по дей ствию своему совпадало с тем. Это было как бы движение вокруг оси земного шара, значительно увеличенного в своем объеме. А именно, земля, по их мнению, в двадцать четыре часа вращалась вокруг какого-то центра. Мы сейчас займемся природой этого центра. Но сперва обратим внимание читателя на то, что как для любой точки земной поверхности, так и Для изменяющегося положения ее относительно солнца, луны И звезд, не составляет ни малейшей разницы, совершает ли Шар, на котором эта точка находится, суточный оборот вокруг собственной оси или же вращается по кругу, обращаясь к Центру неизменно одной и той же стороной, и к концу того »се срока занимая начальное положение. Едва ли можно в
Полной мере |
оценить величие этого завоевания. Открытием |
К а ж у щ и х с я |
небесных движений была пробита плотина, за |
граждавшая путь дальнейшему прогрессу. Отрешившись от идеи Центрального положения и неподвижности Земли, наука всту-
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
114 Т. Гомперц. Греческие мыслители
пила на путь, который мог привести и (что недостаточно из вестно) с изумляющей быстротой привел к Коперникову учению. И должно ли нас удивлять, что сперва было установлено не учение о вращательном движении Земли, а изложенный выще эквивалент его? Мы не можем воспринимать непосредственно вращение небесного тела около его оси, тогда как ежедневно и ежечасно воспринимаем перемены его положения. Поэтому было вполне естественно, что после того мощного усилия мысли, которое впервые рассеяло обман чувств, научное воображение удовлетворилось тем, что заменило кажущуюся неподвижность Земли движением, построенным по знакомому образцу, а не таким, которое по характеру своему единственно и неслыханно.
По этому новому учению не только Земля вращается вокруг некого центра, но и те небесные тела, для которых доселе Земля являлась центром их кругового движения; прежде всего Луна, совершающая оборот в месяц, Солнце, совершающее его в год, затем — пять видимых простым глазом планет, которые описывают свои круги в различные и (за исключением Венеры и Меркурия) несравненно более долгие сроки; наконец, небо неподвижных звезд, суточный оборот которого был признан кажущимся и которому также было приписано круговое дви жение, в высшей степени медленное — ради соблюдения ли гармонии с остальными небесными телами или же (что более вероятно) вследствие того, что уже тогда небезызвестны были те изменения положений, которые мы знаем как предварение равноденствий.* И так как измерен был наклон плоскости, по которой совершается суточный оборот Солнца (или, как было теперь установлено, Земли), по отношению к плоскости круга годового движения Солнца, движения Луны и планет, т. е. другими словами, установлено наклонное положение экватора или эклиптики, — то новая теория могла точно объяснить смену времен года.
Что же представлял собой этот центр, вокруг которого не бесные тела вращались по концентрическим кругам? Это был не идеальный центр, а реальное тело, мировой или центральный огонь, — по словам врагов Филолаева учения: «дикая и фан тастическая выдумка», которую, однако, всякий, кто умеет перенестись в способ мышления этой ранней поры в науке и
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Глава четвертая. Дальнейшее развитие пифагорейских учений 115
судить о ней справедливо, признает «порождением суждений по аналогии, силе которых почти невозможно было противо стоять». Предположение о том, что небесные тела описывают круги, не только близко приближалось к истине; оно прежде всего потому казалось неопровержимым, что (не говоря уже о тех частях круга, которые Солнце и Луна описывают на не бесном своде) никогда не заходящие, околополюсные неподвиж ные звезды на наших глазах движутся по кругам; и если даже теперь это движение, вместе с общим движением всего неба неподвижных звезд, было признано лишь кажущимся, то во всяком случае заменившему его суточному движению Земли естественно было придать тот же характер. Этим же дан был прообраз, которому должны были соответствовать движения всех небесных тел. Но земной опыт не дает нам примера кру гового движения без реального центра его: колесо вращается вокруг своей оси, камень, прикрепленный к шнуру, который мы вращаем, вертится вокруг нашей руки, приводящей его в движение. Когда, наконец, религиозное празднество призывало к пляске греческих мужей и жен, то алтарь бога был тем центром, который они обходили в плясовом ритме.
Однако можно было бы спросить, зачем было изобретать центральный огонь, когда такой существует в действительности и видим каждому? Создана была потребность в средоточии мирового движения и в первоисточнике сил и жизни, — но вместо того чтобы предоставить светящему нам всем солнцу подобающее ему положение, изобретено было светящееся тело, лучей которого человеческий глаз никогда не видел и — так как Земля могла быть обитаема только на стороне, отвращенной от срединного огня — никогда и не увидит. Почему было не прийти прямым путем к гелиоцентрическому учению и не остановиться на нем вместо того чтобы блуждать среди вздорных гипотез, поистине коварной проницательностью огражденных от возможности проверки?
На этот вопрос есть по меньшей мере три заслуживающих внимания ответа. Не говоря уже о том, что разрыв показаниями Чувств совершается всегда постепенно и что человеческий разум Направляется обыкновенно по линии наименьшего сопротивле ния, но и помимо этого гелиоцентрическому учению должна была предшествовать теория обращения около оси, ибо невоз можно было допустить, что и суточное, и годовое движение
116 Т. Гомперц. Греческие мыслители
Земли совершается вокруг Солнца; учению же об обращении Земли около оси со своей стороны должен был, о чем мы уже говорили ранее, предшествовать его пифагорейский эквивалент. Вторая значительная помеха для победы гелиоцентрической, или Коперниковой, доктрины заключалась, по нашему мнению, в полной однородности Солнца и Луны. Решиться на утверж дение того, что великое светило дня и его скромная ночная сестра, что эти два небесных светоча, сменяющих друг друга и оборотом своим создающих единственную меру времени, что эти два столь тесно связанных светящихся тела — именно в самом существенном так глубоко различны, что Луна предна значена к безустанному скитанию, а Солнце — к неподвижно сти, — решиться на это, несомненно, можно было лишь тогда, когда все другие пути мысли были уже закрыты. Наконец, третье, и самое главное: Солнце в качестве центрального тела ни в каком случае не могло доставить мысли того удовлетво рения, которое давал ей мировой огонь. Наше Солнце есть средоточие планетной системы, наряду с которой без видимого плана, без доступного разуму порядка существуют другие бес численные системы. Примириться с этой теорией, как и со всяким самоограничением вообще, человеческий разум может лишь тогда, когда тирания фактов не оставляет ему другого выхода. Но сперва он ищет не такого раздробленного миропостижения, а целостной картины мира. Это искание порождается естественным стремлением к интеллектуальному упрощению или облегчению, к которому в данном случае присоединились сильно развитые эстетические и религиозные устремления.
Ибо кто усомнится в том, что фантазия и чувство играли немалую роль при разработке этой картины мира? Круговра щение божественных небесных тел, число которых через при совокупление вымышленной противо-Земли было возведено до священной «десятерицы», было названо «танцем». С ритмом звездного танца соединялся ритм этим круговращением порож даемого, неустанно текущего потока звуков, столь известного и прославленного под именем гармонии сфер. Центр небесного хоровода, мировой огонь, среди многочисленных своих назва ний, как-то: «Матерь богов», «твердыня Зевса» и т. д., имел два имени, останавливающих на себе особенное внимание. Он назывался «алтарем» и «очагом вселенной». Как молящиеся окружают алтарь, так кружат светила вокруг святого источника
Глава четвертая. Дальнейшее развитие пифагорейских учений 117
всяческой жизни и всяческого движения. И как огонь очага является божественно чтимым средоточием человеческого жи лища, так пылающее, неугасимое пламя на городском очаге в дританеуме почитается освященным центром всякой греческой общины, — так мировой очаг служит святым средоточием все ленной или космоса. Отсюда лучится свет и тепло, отсюда солнце почерпает свой жар, который оно затем передает обеим землям и луне наподобие того как мать невесты на свадебном обряде зажигает огонь для нового очага от родительского очага, дли вновь основывающаяся колония уносит с собой огонь из родного города.* Здесь сплетаются все нити эллинского миро воззрения: повышенная радость бытия, благоговение перед уп равляемой божественными силами вселенной, высокое чувство красоты, соразмерности и гармонии и не в малой степени — культ покоя и мира в государстве и семье. Таким образом, при этом миропостижении вселенная, окруженная огненным кругом горнего «Олимпа», как некой стеной, являлась одновременно
иверным кровом, и святилищем, и созданием искусства. Другим векам не пришлось уже больше видеть столь же величественную
истоль утешительную картину мира.
2.Нам предстоит, однако, измерить то, чем поступился разум ради доставления такого поистине чудесного удовлетво рения запросам души. Цена была не слишком высока. Ибо и в самих «грезах пифагорейцев» по большей части кроется зер нышко истины; а где его и нет, там открыт по крайней мере тот путь, продолжая который, неизбежно было достигнуть ис тины. Что на первый взгляд кажется произвольнее учения о гармонии сфер? Несомненно, что в основе своей оно обязано происхождением эстетической потребности, облекшейся в сле дующую проблему: как может там, где глазу предстоит столь чудное зрелище, оставаться незатронутым родственный орган слуха? Однако же гипотеза, на которую опирался ответ, вовсе Не была неразумной. Если пространство, в котором движутся светила, не совершенно пусто, то наполняющее его вещество Должно находиться в состоянии колебаний, которые сами по ^бе могут быть слышимы. «Не допустимо ли, — спрашивал в Наше время не кто иной, как великий основатель эволюционной
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
118 Т. Гомперц. Греческие мыслители
теории Карл Эрнст фон Бэр,* — некое звучание мирового про. странства, некая гармония сфер, слышимая иными, чем нащи органами слуха?» И не лишена находчивости отповедь, которую наши философы давали тем, кто дивились на то, что мы в действительности не слышим этого шума и этих звуков. Ука зывая на кузнецов, которые глухи к постоянному, равномерному удару молота в кузнице, они как бы предвосхищали учение Томаса Гоббса,** согласно которому смена чувственных раздра жений — перерыв, изменение степени или свойства — есть не пременное условие для восприятия их. Одно лишь утверждение их, что разница в скорости движений светил создает не только различие в высоте звука, но и гармоническое согласие их, как бы висело в воздухе. Здесь художническому воображению пи фагорейцев открыт был широкий простор ввиду того, что хотя они и определяли с приблизительной точностью части кривой, описываемые планетами в известные промежутки времени, т. е. угловые скорости их движений, но совершенно не в состоянии были определять расстояния планет и из них вывести абсолют ную скорость их движения.
Однако и здесь мы должны будем прийти к более снисхо дительному суждению. Не нужно забывать, что незыблемое представление о строгом, правящем космосом порядке и зако номерности в пифагорейских кругах могло опираться только на геометрические, арифметические и, в связи с акустикой, являющейся исходной точкой их естествознания, на музыкаль ные отношения. За этими же последними признаны были аб солютная простота, симметрия и гармония. О силах, вызыва ющих небесные движения, они ничего не знали и не гадали. Поэтому-то, кстати сказать, их потребности в порядке не до ставили бы удовлетворения эллиптические пути планет, если бы они им были известны, ибо они не сумели бы увидеть в этих кривых равнодействующие двух прямолинейно действую щих сил. «Их небо все — число и гармония», — сообщает Арис-
* См. прим, и доб. Т. Гомперца. Карл Эрнст фон Бэр (1792—1876) — один из основателей эмбриологии; географ, антрополог и этнограф- С 1834 г. работал в России: в Петербургской Академии Наук и Медико хирургической академии, автор фундаментального труда «История разви тия животных» (1828—37). (Прим, ред.)
** Томас Гоббс (1588—1679) — английский философ-механицист, ав тор сенсуалистической теории познания. (Прим, ред.)