Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1
.pdf230 Т. Гомперц. Греческие мыслители
ни произвольно это представление о механизме и процессе зрительных восприятий, как ни несовершенно объясняет оно даже то, что ставит себе задачей объяснить и, наконец, как ни многочисленны вопросы, на разрешение которых оно и не претендует, — все же в о д н о й заслуге нельзя ему отказать. Оно является — хотя еще столь несостоятельной — все же по пыткой объяснить восприятие с помощью п о с р е д с т в у ю щ и х процессов (ср. стр. 189), и притом попыткой, отводящей из вестную, сперва, правда, незначительную роль субъективному фактору, и, вследствие этого служащего этапом пути, конечной целью которого является признание того, что наши чувственные восприятия ни в коем случае не суть простые отображения вне нас находящихся объективных свойств вещей. Теория эта не отрицает также некоторого значения и за основоположением р е л я т и в и з м а . Ибо не только большее присутствие огненной или водной стихии в каждом глазу объясняет собой, как уже было указано, различие восприятий, но и сама форма и величина его пор должна была при этом, как и при других чувственных впечатлениях, способствовать или же препятствовать вхожде нию «истечений». Лишь соответствующие порам истечения при знаются Эмпедоклом познаваемыми. Таким образом, и эта лож ная теория пролагала путь правильному взгляду на природу чувственного восприятия. Человеческая мысль постепенно от далялась от той точки зрения, которая не оставляла иного выбора, как слепое принятие или не менее слепое отрицание показаний чувств. Эти последние все больше освобождались от всех примесей, проистекающих от индивидуальных или вре менных различий во впечатлениях; область познания, вырас тающая из этого источника, одновременно и ограничивалась в своем значении и, вместе с тем, в пределах этих границ делалась все достовернее.
4. Достоинства и недостатки, присущие исследованиям Эм педокла по физиологии чувств, свойственны и другим его тео риям, относящимся к той же области. Все они направлены к тому, чтобы свести физические и душевные процессы жизни человека, животного и растения к общим процессам природы.* Пограничные столбы между органическим и неорганическим,
* Т. е. объяснить способ «причастности» множества единству. (Примред.)
Часть вторая. Глава пятая. Эмпедокл |
231 |
меЖДУ сознательным и бессознательным должны быть снесены, или, вернее, их не нужно возводить. Это вещее прозрение единства всей жизни природы и духа составляет силу и вместе с тем слабость Эмпедокла. Слабость потому, что его всеобъемдющие обобщения не столько покоятся на доказательстве при сутствия однородного в разнородном, сколько на простом иг норировании различий, и, наконец, потому, что все это пред приятие было если и не более, то, во всяком случае, столь же грубо и преждевременно, как родственные ему усилия Анак сагора (ср. стр. 208). Очевидно, на мысль Эмпедокла оказало
сильнейшее впечатление наблюдение того, что п о д о б н о е |
в з а |
имно п р и т я г и в а е т д р у г друга . Способствовать |
упро |
чению такого убеждения могли как массовые скопления одно родных веществ (воздух, земля, облака, море), так и парал лельное этому заимствованное из социальной жизни и вошедшее в Греции в поговорку наблюдение, что «равный соединяется с равным». Напротив того, на взаимопритяжение, основанное на различии полов, в то время обращалось мало внимания,60 а противоречащие этому основоположению явления природы, в наше время знакомые всякому и почерпнутые, главным образом, из учения об электричестве, и вовсе были неизвестны. У Эм педокла этот мнимо универсальный закон природы всюду и всегда находит себе применение. Идет ли речь о росте растения или происхождении человеческого рода, объяснение того и дру гого сводится к тому, что находящийся в недрах земли огонь стремится к внешнему огню и через это выгоняет на земную поверхность как растение, так и еще не оформленный, состо ящий из земли и воды человеческий зародыш. Возникает ли вопрос о дыхании животных — и в этом случае объяснение сводится к тому, что заключающийся в организме огонь, дви жимый тем же стремлением, выталкивает обволакивающий его воздух и этим производит выдыхание. Преобладание одного из элементов, одной из стихий у различных пород животных оп ределяет собой как их различные свойства, так даже — сооб разно все тому же основному принципу — избираемые ими для Жизни стихии: так, насыщенные воздухом животные стремятся к воздуху, богатые водой — к воде и богатые землей — к земле. То, что равное познается равным,61 является общей нормой, Применяющейся не только, как мы видели, к чувственному восприятию, но и к мышлению в собственном смысле слова.
232 Т. Гомперц. Греческие мыслители
Та потребность в восполнении равного равным, с которой мы встретились в теории зрительного восприятия, лежит в основе всякого другого влечения, например, потребности в питании, и объясняет собой эмоцию удовольствия, наступающую при удовлетворении, и неудовольствия — при неудовлетворении это го влечения. Как бы ни были односторонни и даже порой фантастичны эти теории, мы не можем не признать за ними некоторого величия, напоминающего мирообъемлющую широту гераклитовской мысли. Однако всегда испытываешь облегчение, когда однотонность этих объяснений прерывается подлинным, хотя бы и искаженным в угоду теории, наблюдением природы. Таким наблюдением или, вернее, истиной, полученной с помо щью эксперимента,* Эмпедокл обосновывает явление дыхания кожи или испарины. Он указывает на то, что если, плотно заткнув пальцем обращенное книзу отверстие пустого сосуда, опустить его в воду, то он и после удаления пальца не напол нится водой, тогда как при других условиях вода тотчас же хлынет в сосуд и до краев наполнит его. Ему совершенно ясно, что в первом случае вхождение воде заграждает воздух, напол няющий собой сосуд и задержанный в нем пальцем. Подобно этому, в тело только тогда может проникнуть вне его находя щийся воздух, когда кровь отливает от поверхности его и приливает к внутренним органам. Правильная смена, в которой совершается этот отлив, обусловливает собой столь же правиль ное дыхание кожи, происходящее посредством пор.
Как ни велико было влияние, приписываемое Эмпедоклом этому мнимо универсальному принципу природы — притяже нию равного равным — он, во всяком случае, не мог признать его единственным царящим в мире законом. Ему противостоял, ослабляя и ограничивая его, — в этом Эмпедокл не мог сомне ваться — противоположный принцип, стремление к разъедине нию однородного и к соединению разнородного. Иначе как могли бы возникнуть и утвердиться органические существа — так должен был бы он себя прежде всего спросить, — ибо в каждом из них многие, если не все четыре стихии соединены в одно целое? Нынешнее состояние мира являет собой как бы компро мисс обоих основных устремлений — как в образовании всякой особи сказывается господство второго устремления, тогда как в
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Часть вторая. Глава пятая. Эмпедокл |
233 |
ее питании (согласно изложенной выше Эмпедокловой теории его), так и в конечном распадении ее, снова возвращающем землю земле, воздух воздуху и т. д., непреложно проявляется первое устремление. Теперь припомним, что уже Анаксимандр так же, как и Анаксагор, учил, что распадение вещества или разделение стихий произошло во времени и что ему предшест вовало состояние совершенной вещественной однородности или полнейшей смешанности и взаимопроникновения отдельных ве ществ. Если Эмпедокл — в силу ли преемственности или собст венных размышлений — прочно держался за эту гипотезу, то он неминуемо должен был в своем рассуждении дойти до той точки времени, когда одна из двух основных тенденций мировой жизни господствовала безраздельно и взаимопритяжение подоб ного было совершенно подавлено противоположным принци пом — взаимопритяжением неподобного. В таком случае, некий закон архитектоники мысли как бы настойчиво требовал, чтобы
ипервому, еще более мощному принципу, был также предостав лен период неограниченного единовластия. И если, наконец, выше (см. стр. 137 и сл.) столь пространно изложенные основания побуждали Эмпедокла не менее, чем Анаксимандра, Гераклита
ипо крайней мере часть пифагорейцев, признать мировой процесс
ц и к л и ч е с к и м , в таком случае смена этих двух эпох должна была представляться ему не однократной, а вечно сызнова по вторяющейся, вечно обновляющейся сменой мировых периодов. И он действительно учил такой смене, факторы которой видел
вдвоице или паре взаимопротивоположных сил, попеременно одерживающих верх и этим достигающих временного полновластья. Эти правящие веществом потенции он называет «друж бой* и «раздором», причем первая собирает и единит разнород ное, тогда как второй, когда наступает его пора, снова уничтожает его единение и предоставляет стихиям следовать изначала при сущему им стремлению объединять однородное. Не внезапно, не единым взмахом вытесняет одна из этих сил другую — наоборот,
вкаждый из сменяющих друг друга периодов обе они борются между собой. То одна из них, то другая является той восходящей силой, которая в медленной борьбе постепенно ослабляет и, в конце концов, одолевает другую. За конечной победой, однако, снова следует нисхождение и поражение, вызываемое постепен ным усилением побежденной противной силы. Таким образом,
вэтом приливе и отливе Эмпедокл различает как бы два гребня
234 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
волны и две ложбины между волнами: победу «дружбы» и возрастание «раздора», победу «раздора» и возрастание «друж бы».62 Если, как мы надеемся, наше изложение правильно на метило исходную точку системы нашего философа, то мы должны будем отнести этот еще недостаточно освещенный нами элемент ее, п о с т е п е н н о с т ь перехода от преобладания одной силы к преобладанию другой, на счет его глубокого проникновения в природу, благодаря которому все внезапное и лишенное промеж уточных ступеней казалось ему неправдоподобным, длительность же и постепенность всего совершающегося являлось ему основ ным законом мирового процесса. Первая из этих вершин, гос подство «дружбы», характеризуется состоянием, которое может быть приравнено к первичному «смешению» А н а к с а г о р а и к его аналогии у А н а к с и м а н д р а . Необозримый шар обнимает собой все до полнейшей неразличимости смешанные и слившиеся стихии. Противоположную картину являет собой господство ♦раздора», почти совершенно разделяющее четыре основных вещества и собирающее основную массу каждого из них в неко торое самостоятельное единство. О р г а н и ч е с к а я жи з н ь , привлекавшая наибольшее внимание агригентца, не может ни возникнуть, ни процветать ни на одной из этих вершин. Ибо всякий организм слагается из многих, в изменяющихся пропор циях соединенных стихий, которые во внешнем мире, из которого он черпает себе питание, хотя и находятся, частью по крайней мере, в состоянии разъединения (мы сказали бы, в легкоразло жимых соединениях), но должны быть способны и на соединение между собой. Первое из этих условий отсутствует на первой из упомянутых высших точек, последнее — на второй. Объединен ными находим мы эти два условия лишь на двух промежуточных или переходных ступенях, разделяющих оба полюса космической эволюции. Таким образом, органическая жизнь зарождается и упрочивается лишь в узловых пунктах перекрещивающихся течений, в средоточии обеих ложбин между гребнями волн ; и всякий раз, как одно или другое из восходящих движений достигает своей вершины и цели, — она гибнет и исчезает.
5. Мы коснемся, лишь в кратких чертах, частностей к о с м о л о г и и Эмпедокла.* Ни положительные, ни отрицательные
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Часть вторая. Глава пятая. Эмпедокл |
235 |
сТОроны ее не оказали реального воздействия на будущее; к тому же сведения наши в этой области очень неполны. Так например, даже основной вопрос о форме Земли — шарообраз ной или барабановидной — может быть решен нами лишь с некоторым вероятием. Подобно Анаксагору, Эмпедокл считал, что доныне устроена и стала космосом лишь некоторая часть первичной массы вещества. Теснейшее единение и взаимопро никновение веществ, наступившее ко времени возобладания «дружбы», являет нам их в форме неподвижного «шара», рас сматриваемого как личное, блаженное существо (Sphairos). Раз деление веществ началось, как повествует один стих Эмпедокла, с отделения ♦тяжелого» от «легкого». Можно с большой веро ятностью предположить, что механическим агентом при этом процессе явилось вращательное движение, которое собрало все наиболее тяжелое, а именно перемешанное с водой вещество земли, в центре этого вращения, т. е. в том месте, которое является нашей нынешней обителью. Остается невыясненным первый толчок, который вызвал это движение, охватившее «один за другим все члены божества». Вверх поднялась часть воздуха, и прежде всего огонь. Под действием огня воздух затвердел, как бы остекленел в форме кристаллического небес ного свода. В оставшейся и застывшей в неподвижности сре динной массе длящееся движение, порожденное первичным вра щением, вытесняло из земли находящуюся в ней воду в гра ничащие с ней пределы, в то время как небесный огонь, в свою очередь, посредством процесса испарения извлекал из моря, этой «испарины земли», странным образом затерявшиеся в нем частицы воздуха. Но почему же Земля стоит неподвижно и, главное, почему она не падает вниз? На этот вопрос мудрец из Агригента отвечает умозаключением по аналогии, которое хотя и вызывает в нас изумление перед живостью и подвиж ностью его фантазии, умеющей связать между собой самое отдаленное, но нисколько не убеждает нас. Размышляя о при чинах мнимой неподвижности Земли, он вспоминает один фо кус, столь же популярный в ярмарочных балаганах древнего Мира, как и в современных. Наполненные водой или какой-либо Другой жидкостью кубки прикрепляются к проволоке таким образом, что их верх обращен внутрь, а низ — наружу, и затем ЭтУ проволоку вращают по кругу, причем вода не проливается
236 Т. Гомперц. Греческие мыслители
из кубков.* Эмпедокл увидел здесь разрешение стоявшей перед ним загадки. При самом быстром круговращении кубков на ходящаяся в них вода не проливается — при самом быстром круговращении неба не падает находящаяся в центре его земля: эта аналогия совершенно удовлетворяла его, тогда как нам это сравнение кажется весьма странным и на первый взгляд даже вовсе неподходящим. Ведь мы знаем, что в данном опыте не что иное, как центробежная сила приковывает жидкость ко дну кубка и противодействует ее стремлению вылиться. Между тем центробежная сила не могла бы здесь играть никакой роли, если бы сама жидкость не вращалась вместе с кубком, заключающим ее.63 Каким же образом можно было (так спрашиваем мы в удивлении) сравнивать о т н о
с и т е л ь н ы й покой |
жидкости с |
мнимым а б с о л ю т н ы м |
||
покоем Земли? Но Эмпедокл был |
лишен |
ясного |
понимания |
|
закона причинности, |
и ему казалось, что |
как в |
одном, так |
|
ив другом случае «быстрейшее» круговращение побеждало меньшую силу и быстроту стремления к падению. Это ложное объяснение крайне характерно для той поспешности и нераз борчивости, с которой пылкий сицилиец отовсюду выискивал
инабирал сравнения, и для всего его образа мысли, отлича ющегося скорее широтой, нежели глубиной. Смену дня и ночи он объяснял обращением неба, состоящего из двух полушарий, одного — темного и другого — светлого. Солнце не обладает самостоятельным светом, оно есть стекловидное тело, соби рающее и отражающее свет эфира (возможно, что в этом утверждении Эмпедокл шел впереди младших пифагорейцев, ср. стр. 119). Вместе с Анаксагором он учил, что луна заим ствует свой свет у солнца и вместе с ним же он правильно объяснял затмение обоих светил. Вместе с Алкмеоном он отличал свободно движущиеся небесные тела от неподвижных звезд, прикрепленных к небесному своду. Мы не будем оста навливаться на его частью правильных, частью хотя и ложных,
но все же остроумных объяснениях метеорологических явле ний, и обратимся к его глубоким теориям, касающимся ор ганической жизни и ее происхождения.
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Часть вторая. Глава пятая. Эмпедокл |
237 |
6. Мы недостаточно осведомлены о том из двух способов возникновения органических существ,* который получается как следствие разделения стихий. Нам уже пришлось упомянуть о единственном относящемся сюда замечании, касающемся про исхождения бесформенных комьев, из которых впоследствии возникли люди. Более полны наши сведения относительно про текающего под знаком «дружбы» образования растительного и животного мира, постепенно восходящего все к большему со вершенству. Первый предшествует второму и относится к пе риоду, в котором еще не существовал нынешний наклон земной оси (это нам снова напоминает Анаксагора). Руководящей мыс лью зоогонии Эмпедокла, хотя и фантастической, но не ли шенной некоторого научного значения, также является уверен ность в том, что менее совершенное предшествует более совер шенному.** Сперва возникли из почвы отдельные члены: «головы без шеи и без туловища», «руки, у которых не было плеч», «глаза без лица». Узы «дружбы» соединили воедино многие из этих как бы раздробленных созданий, другие же продолжали блуждать в одиночку, не приставая к «брегу жиз ни» и не основываясь на нем. Это объединение создало немало чудесных и чудовищных форм: существа «двухголовые и с двумя торсами», «человеческие существа с головами быков», «тела быков с человечьей головой» и т. д. Эти чудовищные порождения, однако, вскоре исчезли так же, как и первичные отдельные члены; лишь внутренне слившиеся комбинации ока зались жизнеспособными, утвердились и путем рождения себе подобных упрочили свое существование. Кто не узнает здесь дарвиновскую мысль о «выживании наиболее приспособленно го»? Приходится признать, что здесь мы видим перед собой хотя и необычайно грубую, но все же небезынтересную попытку объяснить естественным путем загадку целесообразности, ца рящей в органическом мире. Феномены растительной и живот ной жизни являются той областью, в которой всего охотнее бродит исследующая мысль сицилийского мудреца. Гениальные
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**Эта мысль сама по себе нисколько не чужда и представлениям мпедокла, только ее конкретное воплощение у Эмпедокла было более
фантастично и экстравагантно. При этом зоогония Эмпедокла дает ори гинальное объяснение существованию древних чудовищ, о которых повеТвУет мифология. (Прим, ред.)
238 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
догадки * переплетаются здесь со вспышками ребяческого не терпения, мечтающего с налета сорвать с природы ее покрывало
ине прошедшего и азбуки в школе отречения. К первым принадлежит замечание: «одно и то же есть волос, листва и густое оперение птиц»; эта мысль, делающая Эмпедокла пред шественником Гете в области сравнительной морфологии, яв ляется вместе с тем второй и в древности столь же мало использованной основой для будущей теории происхождения видов. Ко второй категории принадлежат фантастические по пытки объяснить тайну зачатия, рождение детей мужского и женского пола, сходство их с отцом и матерью, зачатие двойни
итройни, так называемый испуг женщин, возникновение уро дов, бесплодие мулов и т. д., и до некоторой степени толкование явления сна как частичного и смерти как полного охлаждения крови.
Нам уже приходилось указывать на тесную связь учения Эмпедокла о веществе с его учением о познании. Уже из по ложения, что подобное познается подобным, что «землей по знается земля, водой — вода, божественный эфир — эфиром, огнем — истребляющий огонь», можно заключить, что сама материя представлялась ему одаренной сознанием и что он не проводил резкой грани между царством одушевленного и не одушевленного. И действительно, таково было убеждение Эм педокла. Не одним только растениям приписывал он, подобно Анаксагору, способность ощущения, но всему без исключения:
все о б л а д а е т с п о с о б н о с т ь ю м ы ш л е н и я , все причаст но разумности, — так учит он. Отсюда ясно, как неправы те, кто, вследствие введения им двух нематериальных сил, опре деляющих собой смену мировых периодов, совершенно отделяли его от его предшественников, гилозоистов, и даже хотели пред ставить его их принципиальным противником. Правда, это введение вносит в его систему зародыш дуализма, который, однако, не пустил в ней глубоких корней и не получил развития. Ибо наряду и н ад этими двумя, попеременно достигающими господства силами царит — как уже известно читателю — не которая, присущая самому веществу, воистину универсальная природная сила: тяготение подобного к подобному. И, наконец, еще эта приписываемая материи мыслительная способность и
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Часть вторая. Глава пятая. Эмпедокл |
239 |
всеобщая, не знающая исключения, одаренность сознанием! В силу этого мы имеем право называть его учение усиленным гилозоизмом.* Зерно его заключается более, чем в оживлении вещества — в одухотворении его. Следует упомянуть вот еще 0 чем: если бы он мыслил материю ** как нечто косное и мертвое, повинующееся лишь внешним толчкам и не обладаю щее самочинным побуждением к движению, — какой непосле довательностью с его стороны было бы то, что он давал четырем стихиям имена богов, и между прочим таких, как Зевс и Гера, занимающие высшее место в греческом пантеоне! На это нам возразят, что все это относится к области поэтических прикрас и не обладает серьезной силой доказательства. С этим тоже нельзя вполне согласиться. Ибо тот, кто провозглашает новое учение, обыкновенно ясно сознает его новизну и противопо ложность старым учениям, и поэтому стремится скорее излишне подчеркнуть ее, чем сгладить и ослабить ее приданной ему формой. Затем можно упомянуть, что Аристотель, например, видел в этих наименованиях кое-что большее, чем простые риторические фигуры; он определенно высказывается: «богами считает он и их (т. е. стихии)».*** Однако все эти более или менее второстепенные аргументы излишни: вышеприведенный
стих, обличающий в его |
авторе провозвестника теории все- |
о д у х о т в о р е н н о с т и , |
совершенно определенно решает во |
прос. Последняя тень сомнения должна быть устранена следу ющим рассуждением. Всякий раз, когда ко времени победы ♦дружбы» совокупность всего вещества сплавляется в качест венно однородное единство, оно обращается в «Сфайрос», «бла женное Божество». Но как допустить, чтобы то, что в состоянии объединения мыслится как нечто божественное и блаженное и, следовательно, обладающее сознанием и силой, в состоянии разъединения являлось лишенной всякой силы, движимой толь ко извне, косной и мертвой массой? Строгая последовательность, с которой агригентец развивает здесь свои основные мысли до их крайних выводов, явствует из того, что «блаженнейший бог», которому он склонен был бы приписать всякого рода
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
** Т. е. бытие, «сущее», «все» (та 7idvta), поскольку сам Эмпедокл не употребляет понятие «материя*. (Прим, ред.)
*** См. прим, и доб. Т. Гомперца.