33. Солженицынская и шаламовская линии русской лагерной литературы.

«Лагерная» тема вновь резко поднимается в ХХ веке, а традиция идет от «Записок мертвого дома» Достоевского. Затем уже её продолжают Шаламов, Солженицын, Домбровский.

1. У Достоевского было так казано, что человек приспособится: «да, живуч человек! Человек есть существо ко всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее его определение». Вообще в силу того, что это был XIX век, обстоятельства были другими. Про работу, например: «я бы никак не мог представить себе: что страшного и мучительного в том, что я во все десять лет моей каторги ни разу, ни одной минуты не буду один? На работе всегда под конвоем, дома с двумястами товарищей и ни разу, ни разу — один! Впрочем, к этому ли еще мне надо было привыкать!»

То есть работа плоха не сложностью, а скорее принуждением (относительно человечные условия). Многое сходится с Солженицыным: тоже делают самодельные ножики, и тоже проводят строжайшие обыски, и тоже арестанты все у друг друга крадут. Достоевский не столько хотел показать плохие условия, как мне кажется, сколько дать энциклопедию каторжных портретов – сумасшедших искалеченных людей, он даёт своеобразную их типизацию. Ему надо было показать «дом ужаса», который ужасен именно ввиду его обитателей.

2. У Солженицына показано, что лагерный быт почти невыносим, но даже в этой «пороговой ситуации» можно остаться человеком, Солженицын пытается найти человеческое в нечеловеческих условиях. Тут заранее другие персонажи чем у Достоевского – они попали в ссылку не всегда за преступление, а скорее из-за абсурдной внутренней политики государства, которое наказывало всех, кого не попадя. И никто в лагере этому уже не удивляется и не сетует.

3. У Шаламова герои не могут выдержать в этой экзистенциальной ситуации: человек ломается. В лагере Шаламова герои уже перешли грань между жизнью и смертью. Люди вроде бы и проявляют какие-то признаки жизни, но они, в сущности, уже мертвецы, потому что лишены всяких нравственных принципов, памяти, воли. В этом замкнутом круге, навсегда остановившемся времени, где царят голод, холод, издевательства, человек утрачивает собственное прошлое, забывает имя жены, теряет связь с окружающими. Его душа уже не различает, где правда, где ложь. Исчезает даже всякая человеческая потребность в простом общении. «Мне бы все равно – будут мне лгать или не будут, я был вне правды, вне лжи», – указывает Шаламов в рассказе «Сентенция». В одном из первых рассказов «На представку» персонажа Гаркунова убивают просто за свитер, который нужен был, чтобы было что заложить в карточной игре. А Гаркунов берег этот свитер, почти не снимал с себя, как подарок любимой жены. В итоге из-за него и погиб. Шаламов подчеркивает, что его Глебов уже утратил как бы автоматизм рассуждений и наблюдений, он мог думать только о насущных вопросах выживания.

Отношения между людьми и смысл жизни ярко отражены в рассказе «Плотники». Задача строителей заключается в том, чтобы выжить «сегодня» в пятидесятиградусный мороз, а «дальше», чем на два дня, не имело смысла строить планы». Люди были равнодушны друг к другу. «Мороз» добрался до человеческой души, она промерзла, сжалась и, может быть, навсегда останется холодной.

В лагере Солженицына, напротив, сохраняются живые люди, как Иван Денисович, Тюрин, Клевшин, Бухенвальд, которые держат свое внутреннее достоинство и «себя не роняют», не унижаются из-за сигареты, из-за пайка и уж тем более не вылизывают тарелки, не доносят на товарищей ради улучшения собственной участи. В лагерях действуют свои законы: «В лагерях вот кто подыхает: кто миски лижет, кто на санчасть надеется, да кто к куму ходит стучать», «Кряхти да гнись. А упрешься – переломишься», «Кто кого сможет, тот того и гложет». Пример: Алешка Баптист неспроста описан в самом конце. По Солженицыну, в лагерях остается жизнь: сам Шухов уже не представлял свое «существование» на свободе, да и Алешка-баптист рад остаться в лагере, так как там мысли человека приближаются к Богу. За пределами зоны полная преследований жизнь, которая уже «непонятна» Ивану Денисовичу. Осудив бесчеловечную систему, писатель создает подлинного народного героя, сумевшего пройти через все испытания и сохранить лучшие качества русского народа.

Шаламов, в отличие от Солженицына, подчеркивает разницу между тюрьмой и лагерем. Картина мира перевернута: человек мечтает из лагеря попасть не на свободу, а в тюрьму. В рассказе «Надгробное слово» идет уточнение: «Тюрьма – это свобода. Это единственное место, где люди не боясь, говорили все, что думали. Где они отдыхают душой». В рассказах Шаламова не просто колымские лагеря, отгороженные колючей проволокой, за пределами которых живут свободные люди, но и все, что находится вне зоны, тоже втянуто в бездну насилия, репрессий. Вся страна – это лагерь, где все живущие в нем обречены. Лагерь – это не изолированная часть мира. Это слепок того общества.

В «факультете ненужных вещей» Домбровского главного героя археолога садят ни за что и пытают, потому что пропало золото, найденное на раскопках. Он почитает себя человеком «идейным» и потому стоит на своем. По ночам ему снится Сталин, который говорит, что мораль и гуманизм – ненужные вещи. Отсюда название. Окружающие главного героя (Зыбина) люди действительно ни во что не ставят эти понятия и спокойно идут работать в НКВД.