«Жизнь и судьба»

Книгу В. Гроссмана отличает:

1. Чрезвычайно широкий охват событий и огромная система персонажей. Исторические лица тоже есть. Война и предвоенное время, фронт и тыл, немецкие и сталинские лагеря, Москва и калмыцкая степь, Сталин и Гитлер, Паулюс и Чуйков, советские ученые и уголовники, рядовые бойцы и партийные «дворяне».

2. Принцип двойной хроники, предполагавший изображение истории страны в связи с историей семьи: война 1941 – 1945 гг. и семьи Шапошниковых и Штрумов. У Гроссмана принцип реализуется именно по-толстовски. Как и в «Войне и мире», в «Жизни и судьбе» важны сопоставительные характеристики главных фигур войны (Кутузов – Наполеон и Сталин – Гитлер), правда, у Толстого они антагонисты, а у Гроссмана акцентируется идейное сходство между ними.

3. Самые разнообразные проблемы: политические, философские, национальные, нравственные, эстетические.

4. У Толстого в эпилоге судьба человека осмысляется через идею свободы, и у Гроссмана вся книга об идее свободы. У Гроссмана весь конфликт на проблеме свободы и несвободы.

5. Композиционно: те же переключения повествования с военной хроники на семейную и обратно, с фронта на тыл и т. д.).

6. Наличие лирических отступлений, чего не было в «Тихом Доне».

По сути дела, это не отступления в прямом смысле этого слова, ибо авторские рассуждения, как правило, не только не отвлекают от духовных исканий героев, а, наоборот, позволяют их вписать в более широкий контекст нравственно-философских обобщений. В них автор ведет диалог с воображаемым читателем. Характер этого диалога различен, он зависит от типа авторских рассуждений. Они то публицистически страстны («Лидеры фашизма лгут, утверждая, что напряжение борьбы вынуждает их быть жестокими...» или: «Человек добровольно не откажется от свободы. В этом выводе свет нашего времени, свет будущего…»); то проникновенно-лиричны («Как передать чувство человека, разжимающего руку жены и этот последний взгляд на милое лицо?»), то философски-раздумчивы, то афористичны («Жизнь – это свобода и потому умирание есть постепенное уничтожение свободы»); то напоминают научное исследование, как, например, теоретическое обоснование антисемитизма, его истоков.

Заслуги Гроссмана:

Обнажается внутреннее родство сталинизма и гитлеровского режима: аналогичные процессы, связанные с противоборством свободы и несвободы, происходят и в гитлеровской армии.

Гроссман перескакивает с обобщенно-символического на конкретно-изобразительный план повествования, где мысль писателя получает свое пластическое выражение в целом ряде сюжетных ситуаций. Это и сцена объяснения в любви русской женщине немецкого лейтенанта Баха; и описание атмосферы высвобождения, царящей в доме Штрума после его «бунта» по отношению к могущественному государству и т.п.

Значимость этого принципа совмещения «общего» и «частного», символического и конкретно-изобразительного планов повествования, пожалуй, особенно отчетливо выражена в финальной главе романа. Муж и жена Березкины идут через лес в соседний поселок за хлебом. Но авторская субъективная стихия, заполняя собой повествование, придает этому, казалось бы, сугубо бытовому, частному эпизоду широкий идейно-художественный смысл: «Они шли по-прежнему молча, они были вместе, и только от этого все вокруг стало хорошим, и пришла весна [...] В этой лесной тишине была печаль большая, чем в тишине осени. В ее безъязыкой немоте слышался вопль об умерших и яростная радость Жизни [...] Еще темно и холодно, но совсем уж скоро распахнутся двери и ставни, и пустой дом оживет, заполнится детским смехом и плачем [...], пройдет по дому уверенный хозяин».

Положительный финал. Свет надежды, озаряющий финал, рождается верой писателя в человека, маленького, часто слабого, и все же силой своей человеческой доброты сохраняющего жизнь, а значит и свободу. Эта вера публицистически страстно выражена и в авторских рассуждениях, содержащихся в одной из заключительных глав романа и как бы подготавливающих читательское восприятие финального эпизода: «[...] и хотя [...] в страшное время человек уже не кузнец своего счастья и мировой судьбе дано миловать и казнить, возносить к славе и [...] обращать в лагерную пыль, но не дано мировой судьбе [...] изменять тех, кто называется людьми [...], они проживут людьми и умрут людьми, [...] - и в том их вечная горькая людская победа над всем величественным и нечеловеческим, что было и будет в мире, что приходит и уходит».