Лекция III. Европейские регионы регрессивной экономики

Причины экономического регресса в некоторых европейских государствах. То обстоятельство, что к третьему типу развития общественно-политических структур (см. лекцию II), относились, с одной стороны, регионы, составляющие «становой хребет» европейской экономики в Средние века (Фландрия, Прирейнская и Южная Германия и Северная Италия), а с другой – Испания и Португалия, первыми воспользовавшиеся великими географическими открытиями и основавшие обширные заморские колониальные империи, отнюдь не были случайностью.

В обоих случаях сказались историческая связь и преемственность экономических процессов, обусловленная переносом в результате Великих географических открытий международных торговых путей с закрытых путей в открытый океан. В одном случае происходила экономическая деградация из-за перемещения торговых путей, в другом – благодаря переносу основных источников пополнения казны за пределы страны, в колонии.

Паразитический характер экономики пиренейских государств привёл к кризису не только местную промышленность, но и сельское хозяйство. Урожайность зерновых культур здесь составляла в среднем 1:3, не превышая в самые урожайные годы 1:4.

Состояние испанской экономики в ХVII – начале ХVIII в. В раннее Новое время сохранялись привилегии Месты – объединения знатных кастильских скотоводов. Дважды в год многотысячные кочующие отары перегонялись с севера на юг страны и обратно. Однако несмотря на монопольное право гнать скот там, где заблагорассудится его погонщикам, дела Месты в ХVII в. также заметно ухудшились: поголовье овец у неё сократилось вдвое по сравнению с предыдущим столетием.

Львиная доля территории пиренейских государств являлась непосредственной (домениальной) собственностью дворянства и церкви. Использование большей части этих владений под пастбищное скотоводство требовало небольшое количество рабочих рук. Лично свободное крестьянство находилось в тяжёлой кабале и нужде.

Множество сельских жителей, не находя приложения своему труду, подавались в города, в монастыри, в армию, превращались в бродяг. Бродяжничество стало на Пиренеях в ХVII в. одной из характерных черт местного общества.

Ослабление Испании в середине ХVII в. было столь очевидным, что испано-американская торговля практически перешла в руки её конкурентов. В самой же Испании рушилась гегемония Кастилии – вся её административная и экономическая система лежала в развалинах. Её уделом стала разорительная экономическая зависимость от более развитых стран. В аналогичной экономической ситуации пребывала и Португалия.

Корыстолюбивая экономическая политика испанского правительства. Испания, неистово охранявшая монополию на торговлю с заморскими колониями, открывала свой рынок для импортируемых изделий английских и голландских мануфактур ввиду их относительной дешевизны – в угоду знати и двору. К тому же этим обеспечивались более высокие прибыли при перепродаже их в колониях.

На то же, каким образом подобная политика отразится на состоянии отечественной мануфактуры, испанский двор внимания не обращал. Сокровища Вест-Индии оказались более лёгким и заманчивым источником обогащения. Наконец, купцы Голландии и Англии, ломая монополию, всё более усиленно проникали в Новый Свет.

Следствием различия в эффективности мануфактурного производства в Испании и странах, с ней конкурировавших, стала довольно быстрая деиндустриализация первой. Вместе с тем продолжавшиеся впрыскивания в испанскую экономику драгоценных металлов из Нового Света не способны были её оживить.

Во-первых, они непрерывно сокращались в объёме; во-вторых, бóльшая их доля уходила на оплату всёвозраставшего импорта и, в-третьих, они бросались в горнило военно-политических амбиций испанской монархии, приведших к Тридцатилетней войне. Этим же расточительством объяснялось возраставшее налогообложение, выкачивавшее и без того скудные денежные ресурсы провинций.

Особенности экономического развития других регрессивных регионов Западной Европы. В раннее Новое время капиталистический уклад оказался в значительной степени «размытым» во Фландрии, Южной и Западной Германии и Северной Италии. Здесь повсеместно торжествовали традиционные хозяйственные структуры, прежде всего в сельском хозяйстве.

Несомненно, внешние факторы сыграли немаловажную роль в экономическом упадке названных регионов. Однако достаточно велико было и влияние внутренних условий. В Италии это была политическая раздробленность, сохранявшаяся не в малой степени стараниями папства. Подобную же роль сыграла и политическая раздробленность Германии, закреплённая Аугсбургским религиозным миром (1555).

Другим негативным внешним фактором была зависимость местных мануфактур от привозного сырья. Так, Северная Италия импортировала шерсть, а Южная Германия – хлопок и красители. Мануфактура здесь оставалась по преимуществу городской. Ситуацию усугубляла узость внутреннего рынка, как сельскохозяйственного, так и промышленного, особенно в годы преодоления последствий Тридцатилетней войны.

«Попятное движение» Италии. Поскольку Италия – родина капитализма и доля буржуазии в её населении была в ХIV–ХVII вв. заметно выше, чем в других странах, здесь произошёл процесс перехода феодальной земельной собственности в руки богатых горожан. Городской патрициат Венецианской республики, Ломбардии и других областей Северной Италии стремился вложить свои капиталы в землевладение.

Особенно ярко это проявилось в Ломбардии, где городской патрициат в ХVI в. «рефеодализировался», т.е. начал активно переходить в феодальное сословие. Интересно, что предки многих из них некогда боролись с местными сеньорами, а в эпоху Возрождения буржуазия стремилась доказать, что она является более значимой частью общества, чем чванливые дворяне, мающиеся от безделья в мирное время.

В ХVII в. городской патрициат Ломбардии значительно пополнился новыми представителями городского нобилитета (торгово-финансового происхождения) и дворянства мантии (того же происхождения) – держателей должностей. К концу этого столетия городская верхушка в Ломбардии полностью стала слоем землевладельцев.

Крупные землевладельцы сдавали свои владения арендаторам, ведшим с помощью наёмных батраков коммерческие хозяйства. Однако абсолютное большинство новых землевладельцев городского происхождения сдавало свои земли небольшими участками в аренду исполу (за половину урожая).

Для массы издольщиков это была поистине «голодная аренда», обрекавшая их на ведение примитивного потребительского хозяйства. Эта система поземельных отношений оказалась господствующей в Пьемонте, Тоскане и Венеции (76% венецианской знати сдавало свои владения участками менее 5 га).

Упадок городов Южной и Западной Германии. Процессы, проходившие здесь в сфере экономики, во многом были аналогичны тем, что имели место в Северной Италии. Сформировавшийся здесь ещё в ХVI в. капиталистический уклад (в горном деле, металлургии, текстильном производстве) в условиях ХVII в. под воздействием внешних и внутренних причин более или менее «растворился» в феодальной структуре до такой степени, что даже, внешне сохранив былые формы производства, утерял прежнюю политико-экономическую их суть.

Наиболее свободные формы крестьянского землепользования сохранялись в Северо-Западной Германии, где восторжествовала крупнокрестьянская вечнонаследственная (майерская) аренда за фиксированную натуральную и денежную ренту. Однако цена этой свободы была дорога – большая часть деревни оказалась практически безнадельной и была низведена до положения батраков, работавших на своих зажиточных соседей.

По мере продвижения на юг крестьянское землепользование становилось более мелким и более отягощённым тяжёлыми поземельными рентами и личными службами держателей. Здесь довольно частыми являлись крупные домены, на которых их «благородные» владельцы вели самостоятельное хозяйство, опираясь частично на наёмный труд, частично на барщинные повинности зависимых земледельцев. Близкой к этому типу была структура аграрных отношений в Юго-Западной Германии, с тем только отличием, что здесь формы крестьянской зависимости были ещё более выраженными, а повинности более тяжёлыми.

Имперские города – Аугсбург, Ульм, Нюрнберг – колыбель капиталистической мануфактуры в этом регионе в ХVI в. – к середине ХVII в. полностью утратили своё былое значение. Помимо последствий Тридцатилетней войны, причины упадка названных, а также прирейнских городов следует искать в жестокой конкуренции с Голландией, подчинившей многие из них своей гегемонии.

Восторжествовавший княжеский абсолютизм ещё больше содействовал разрыву хозяйственных связей между отдельными германскими территориями и содействовал вырождению меркантилистской политики покровительства «национальной» промышленности и торговли в инструмент удушения и той и другой, задохнувшейся в прокрустовом ложе «государственных интересов» мелкокняжеских территорий.

Общая характеристика регионов «второго издания крепостничества». В странах к востоку от Эльбы «кризис ХVII в.» проходил в условиях относительно поздно сложившихся в ХII – ХIII вв. феодальных структур (регион «новой сеньории»). Очевидно, что направление развития последних могло быть только альтернативным, т.е. либо этим структурам к ХVII в. суждено было захиреть, «не успев расцвести», либо им, наоборот, предстояло расцвести, проделав «положенный им» цикл развития, прежде чем захиреть.

К началу генезиса капитализма в странах Западной Европы (т.е. в странах т.н. «старой сеньории») феодальные отношения в странах т.н. «новой (или поздней – ХVI в.) сеньории» отличались теми же чертами, что и на Западе. В хозяйствах «новой сеньории» не было сколько-нибудь значительных доменов, и, следовательно, центром сельскохозяйственного производства здесь оставался крестьянский двор. Крестьянству в этих странах фактически принадлежала абсолютно преобладающая часть обрабатываемой земли.

Основными формами крестьянских повинностей оставались платежи деньгами и натурой. Что же касается барщинных повинностей, то они являлись эпизодическими и сводились к нескольким дням в году (доставка дров, сена на господский двор). И, наконец, основная масса земледельцев жила в условиях личной свободы.

В условиях, когда в странах Западной Европы начал складываться капиталистический уклад и в связи с пролетаризацией значительной части их населения возник обширный рынок сельскохозяйственных продуктов, который не удовлетворялся местными ресурсами, феодалы в регионе к востоку от Эльбы увидели в этом свой шанс – их ожидала роль экспортёров хлеба в страны Запада. Таким образом, развитие аграрных отношений на Востоке повернулось вспять, т.е. к тем формам феодальных отношений, которые на Западе характеризовали ранние и наиболее грубые формы феодальной эксплуатации.

Рыцари приступили к формированию за счёт крестьянского землевладения и общинных угодий обширных домениальных хозяйств, требуя от живущих на данной территории земледельцев барщинных повинностей. За барщиной следовало прикрепление земледельцев к поместьям, т.е. крепостничество.

Этот поворот, наметившийся уже в конце ХIV в. и представлявший собой не что иное, как феодальную реакцию на генезис капитализма в странах Запада, окончательно в его классических формах определился только в ХVII в. Тридцатилетняя война значительно ускорила эти процессы в Мекленбурге, Бранденбурге и Померании.

Местные особенности нового закрепощения крестьян. В 1653 г. в Бранденбурге было узаконено крепостное состояние крестьянства. Закон гласил: «Крестьяне являются крепостными в случае, если они не могут доказать обратное», причём речь шла о прикреплении земледельцев к личности господина, что низводило их до положения холопов. Этим же законом курфюрст отказывался от введения пошлины на экспорт зерна.

Последнее означало сохранение доходов местных помещиков, которых принято называть юнкерами (от нем. Jung Herr –‘молодой господин’). Юнкерству было выдано с головой не только крестьянство, но и бюргерство, поскольку помещики получили монополию на вывоз зерна за границу, а также на производство и сбыт спиртного на внутреннем рынке, и ряд других рыночных привилегий. В итоге самовластие дворянства стало полным.

После поражения чехов в битве при Белой горе (1620) их страна – одна из самых промышленно развитых в тогдашнем мире – окончательно вошла в состав империи Габсбургов, что способствовало возвращению и здесь крепостнических порядков. Чешская буржуазия была удушена как экономическая категория, а чешское дворянство, поскольку оно сохранилось, отныне пошло в услужение Австрийской монархии. Здесь поворот оказался гораздо более значительным, чем в Бранденбурге, Мекленбурге и Померании.

Дворянству Венгрии, наоборот, удалось отстоять значительную часть своей автономии, чему немало содействовало соседство турок, однако судьбы крестьян от этого не стали лучшими. Если в первой половине ХVII в. барщина на венгерских землях составляла два – четыре дня в неделю, то во второй половине – стала неограниченной. Её размер теперь определялся потребностями домениального хозяйства.

Венгерские крестьяне отрабатывали барщину не только на полях, виноградниках, в животноводстве, но и на строительных и ремонтных работах, а со второй половины ХVII в. – в домениальных ремесленных мастерских и в торговле господина, поскольку помещики начали торговать и ремесленными изделиями.

Расширение домена в Венгрии приостановилось в середине ХVII в. из-за недостатка рабочей силы крепостных, после чего помещики начинают принимать меры для интенсификации барщинного труда. Продолжается, особенно в виноградарстве, использование крепостного труда за вознаграждение («наём»).

Силезия в промышленном отношении была наиболее развитой на Востоке Европы «промышленной зоной». Силезские полотна пользовались широкой известностью и покупались английскими, голландскими и гамбургскими купцами для перепродажи в другие страны Старого и Нового Света. Основой этой промышленности являлись сельские домашние промыслы.

Продукцию отдельных дворов скупали местные торговцы, которые, в свою очередь, её сбывали оптовикам, ведшим экспортную торговлю. Во многих случаях речь шла о поместных полотняных мануфактурах, на которых трудились безнадельные крестьяне за ничтожную плату.

Последствия «второго издания крепостничества». В целом ХVII век в странах к востоку от Эльбы был временем, когда обнаружились все последствия хищнического пользования со стороны дворянства производительными ресурсами крестьянского двора. Урожайность повсеместно либо оставалась на одном и том же уровне, либо даже уменьшалась.

Таков был неизбежный результат подчинения барщинного хозяйства рыночным интересам класса землевладельцев. Всёвозраставший объём барщинных повинностей толкал многих крестьян к отказу от ведения собственного хозяйства и переход в разряд безнадельных «коморников» на месячине.

В то же время падение урожайности толкало дворян к восполнению убыли в объёме продукции с единицы земли за счёт расширения площади домениальных хозяйств. Главным методом расширения барской запашки был насильственный сгон многих крестьян с земли и перевод их в поместные. Это опять-таки влекло за собой «неутолимую жажду барщины».

Порочный круг замыкался, и в этом сказывалась основная посылка конечного кризиса и крушения всей этой системы. Совокупный экспорт зерна из регионов «второго издания крепостничества» на Запад сократился со 100 тыс. ласт пшеницы в конце ХVI в. до 30 тыс. ласт ежегодно в начале ХVII в. и 10 тыс. ласт в начале ХVIII в.

В какой степени эти данные объясняются сокращением потребностей Запада в восточном зерне, а в какой степени кризисом барщинного хозяйства, трудно сказать. Во всяком случае, по-видимому, следует считаться с воздействием каждого из этих факторов.

Вместе с тем в раннее Новое время возрастает импорт в страны Центральной и Восточной Европы западных промышленных товаров, прежде всего предметов роскоши. Результатом этих ножниц было превращение активного баланса внешней торговли стран этого региона в ХVI в. в близкий к пассивному в ХVII в.

Таким образом, в исторической перспективе новое крепостничество способствовало разложению феодального уклада. Этот процесс, опосредованный беспощадной системой эксплуатации крестьянства, оставил в наследство экономическую отсталость.