5. Долгосрочные последствия (эффекты)

Что можно сказать относительно долгосрочного успеха или неудачи тюремного «исправления мышления» применительно к гражданам Запада? С точки зрения склонения их к коммунистическому взгляду на мир программу безусловно следует оценить как провал. Только одного (отца (237:) Саймона) среди моих двадцати пяти субъектов исследования (и только одного или, возможно, еще двоих из числа множества других, о которых я слышал) можно считать по-настоящему успешно обращенным в новую веру. Последующая информация о прошедших курс лечения подтверждала то, что я начал замечать, когда беседовал с этими субъектами исследования в Гонконге: общее движение от этоса «исправления» к более критическому взгляду на поведение китайских коммунистов. Через три или четыре года после освобождения большинство их выражали по отношению к коммунизму гораздо более резкие чувства, чем те, что они испытывали до заключения в тюрьму. В поисках ответов на крупные мировые идеологические вопросы они надеялись не на коммунизм, а на те силы на Западе, с которыми были знакомы ранее, и на собственный внутренний синтез. Этот осознанный отказ признать свое «исправление» ни в коем случае не представлял собой полной психологической картины; но сознательные оценки, в конце концов, никак не отнесешь к числу незначительных.

Все, что было достигнуто с помощью «исправления мышления», у большинства граждан Запада лежало в сфере сохранившегося неосознанного влияния. Это влияние является самым существенным для понимания (объяснения) того, что произошло на самом деле, хотя его легко недооценить. Несмотря на годы, прошедшие со времени заключения, эти люди все еще пытались преодолеть мощные эмоции и идеи, внедренные китайскими коммунистами. Большинство преуспело в их нейтрализации; но имплантат был достаточно неотразим, чтобы не поддаваться легкому удалению. Ибо коль скоро человек прошел через тюремное «исправление мышления», он уже никогда полностью не мог освободиться от предложенной этим процессом как картины мира, так и картины собственного «я».

Внутренняя напряженность между «исправленными» и «неисправленными» элементами личности сама по себе может быть сковывающей (imprisoning); или же вести к расширяющимся горизонтам. Большинство людей ощущали и то, и другое, но соотношение между этими двумя тенденциями весьма отличается. Отец Лука и отец Вечтен, например, пострадали и продолжали страдать от навязчивого взвешивания влияний «исправления мышления»; однако оба расширили личные перспективы и углубили чувство идентичности в результате тюремного опыта. Отец Саймон и епископ Баркер, с другой стороны, похоже, сузили фокусировку, постоянно защищая себя от слишком заметного предоставления внешнему воздействию, чтобы не разрушить свою неколебимую преданность. Это вообще верно для тех, кто, подобно отцу Саймону и епископу Баркеру, будучи либо видимым новообращенным, либо видимым сопротивляющимся, вынужден был жить на этом ограниченном уровне, чтобы удержаться на своих крайних позициях; в то время как явно (238:) дезориентированные извлекали из своего замешательства и боль, и творческую выгоду. Те, кто, подобно мисс Дарроу, постепенно отказались от крайней позиции, были открыты для тех же ошибок и возможностей, поскольку они отказались и от ограничения, и от предлагаемой им утешительной уверенности. Возможна еще одна позиция: можно, подобно мистеру Каллманну, стать настолько «широким» в своих перспективах, что внутреннее содержание идентичности и убеждений едва ли сумеют оформиться.

И это выводит на сцену присутствующий у всех граждан Запада неидеологический остаток, чье влияние также было разнородным. Через четыре года после этих переживаний мои субъекты исследования все еще сохраняли следы и страха, и облегчения. Боязнь была связана с базальным страхом, упомянутым ранее, страхом перед полным уничтожением; эту неосознанную память не так легко утратить. Кто-то может сравнить это с ощущениями, вызываемыми чувством полной контролируемости и опасной угрозы со стороны могущественного родителя; но каковы бы ни были ассоциации, всех приводит в ужас вероятность риска возвращения данного опыта через подчинение вновь тотальному контролю. Наряду с этим ужасом, однако, некоторые лелеют глубоко подавляемое желание именно такого повторения как средства искупления мучительного чувства вины. Мне нет необходимости снова подчеркивать важность этой вины, но следует упомянуть, что она соединяется с остаточным страхом, образуя наиболее разрушительное наследство «исправления мышления».

Тем не менее, «исправление мышления» может также давать истинно терапевтический эффект. Западные субъекты исследования сообщали, что ощутили на себе некое благотворное воздействие и эмоционально укрепились, что стали более чуткими к собственным внутренним чувствам и к чувствам других людей, более гибкими и уверенными в человеческих отношениях. Эти выгодные результаты имели место у субъектов со всеми тремя видами реакций, хотя трудно сказать, что же именно их вызвало. Лучшее объяснение, возможно, заключается в том, что эти люди испытали свои эмоциональные границы. Они пережили крайнюю физическую и духовную боль, и все же выжили; они были вынуждены дойти до самого низкого предела в навязанном им отрицательном самоанализе, и все же выбрались с некоей долей самоуважения. Каждый, таким образом, зашел дальше, чем когда-либо прежде, в понимании своего человеческого потенциала. Их ощущение благотворного воздействия, являющееся результатом «исправления мышления», аналогично чувству здоровья, которое отмечалось у людей, испытавших тяжелый стресс почти любого вида, включая стресс из-за длительной сенсорной депривации¹⁶. Когда стресс оказывается кратким, ощущение здоровья может ограничиться эйфорией возрождения. Но после (239:) опыта полной дезинтеграции из-за тюремного «исправления мышления» облегчение, возникшее в результате того, что человек вновь оказывается собранным воедино, является более существенным и устойчивым. В самом этом опыте и в процессе исцеления и обновления, следующем за ним, эти мужчины и женщинами получают доступ к таким частям самих себя, о существовании которых никогда не знали. (241:)