3. Экспатрианты возвращаются

Возвращение в Европу или Америку ставит жителя Запада перед лицом еще одной трудной психологической проблемы, проблемы возвращения экспатрианта. (Ни один из них не был в буквальном смысле экспатриантом; термин используется здесь символически). Долгое проживание в Китае создало у многих из них ощущение отчуждения от собственных стран, отчуждения, (228:) которое «исправление мышления» чрезвычайно усилило: почти все чувствовали себя эмоционально удаленными от тех, кто их окружал, кто не разделял их китайские переживания. Они сами создавали и увековечивали эту эмоциональную дистанцию, частично из-за потребности в личном моратории, который позволил бы им решить проблемы владения собой и разлуки. Этот мораторий также позволял им отсрочить столкновение с западной средой.

Большинство моих субъектов исследования находили западный мир странным, к которому трудно привыкнуть. И в самом деле, для тех, кто провел в Китае нескольких десятилетий, изменения, произошедшие в западной среде и в её людях за это время, должно были выглядеть поразительными. Тем не менее, проблема все-таки заключалась не столько в непривычности, сколько в хорошем знакомстве. Посещение отцом Вечтеном Рима (центр и духовная patria (родина) для всех католических священников) столкнуло его с верованиями, поведенческими кодексами и взглядом на мир, всегда бывшими частью его, но которые за годы жизни в Китае — и особенно за время тюремного заключения — оказались некоторым образом измененными, объединенными с другими влияниями, и менее ясно присутствовали в его сознании «на каждый данный конкретный момент». Эта конфронтация не производила впечатления чего-то нового: скорее, он ощущал в себе тревожное возрождение «способа мыслить и оценивать… в большей степени, чем это было мне свойственно прежде». Возрождение подобного рода имело место, обычно не так заметно, у всех моих западными субъектов исследования, независимо от того, касалось ли это вопросов религиозных, культурных или специфически личных.

Следовательно, возвращение экспатрианта — это противоборство с элементами идентичности, которые человек длительное время отвергал, подавлял или изменил так, что их трудно узнать. Западные граждане первоначально превратились в экспатриантов только относительно собственной идентичности: эмоции, которыми они руководствовались в выборе карьеры в Китае, включали потребность отрицать или подавлять, по крайней мере, временно, часть своего наследия в поисках более нового синтеза. Прежнее «я» каждого человека позднее было подорвано в соответствии с навязанными суждениями «исправления мышления». Вернувшись домой, они вступили в контакт — иногда критически, иногда с психологической восприимчивостью, но всегда с полным воздействием — с этими архаичными (отжившими) частями самих себя. О них напоминали физическая среда, в которой они очутились, и люди, которых они встретили. Необходимость оказаться лицом к лицу со своими корнями подобным образом одновременно и поощряла, и тревожила: они могли ощутить прилив сил благодаря возвращению к тому, чем были, и в то же самое время чувствовали, что им угрожали (229:) тенденциозные и ограниченные эмоции и идеи, которые, по их мнению, они давно отвергли в своем космополитическом существовании. Этот опыт путешествия за границу и возвращения на родину не является характерным только для временного изгнанника или экспатрианта; это происходит с любым, кто рискует хоть немного отклониться от моделей жизни, первоначально установленных для него (4). Для этих субъектов исследования только годы их работы в Китае или один лишь опыт «исправления мышления» уже превратили бы эту проблему в достаточно глубокую. В сочетании эти два воздействия породили одну из самых трудных форм возвращения, какую только можно вообразить.