Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений. В 5 томах. Т. 4. Одноэтажная Америка
.pdf
стье, поезд уйдет под землю, чтобы прибыть кконечной станции
под площадью Омония?
Поднявшись на площадь, мы стали осматриваться. Полицейский вбелых нарукавниках до локтя торжественно управлял не
очень оживленным движением, вмногочисленных киосках торговали соленым миндалем впрозрачных пакетиках, инжиром, мушмулой илезвиями «жиллет». Еще вСтамбуле нам рассказывали, что
вАфинах лезвия стоят неслыханно дешево ичто сам господин
Жиллет со своими глупыми пушистыми усами не может понять,
как это афинские ларьки умудряются торговать его бритвами
дешевле, чем они обходятся ему самому. Мы тоже удивлялись.
Удивлялись ипокупали. Вскоре, однако, секрет афинской торговли
ипромышленности раскрылся. Лезвия были действительно настоящие иочень дешевые, но, кнесчастью, уже бывшие вупотреблении по меньшей мере раз по тридцать.
Это мы узнали впоследствии, асейчас во все глаза смотрели на
магазинные вывески. Такие вывески могут только присниться.
Весь греческий алфавит составлен из русских букв, есть даже фита,
но понять ничего невозможно. Из-под вывесок выбегали частники иприглашали «зайти иубедиться». Вокне эмигрантского ресторанчика «Волга» стояла тарелка сборщом ибыло вывешено
меню: «Борщ малороссийский, битки новороссийские».
Но, несмотря на борщ, гимназическую фиту, одесский запах
каленых орехов икаштанов, несмотря на батумско-тифлисский
вид чистильщиков сапог сих ящичками, обитыми медью— это
был совершенно чужой теплый мраморный город, окруженный
голыми розоватыми холмами.
— Как вам нравятся Афины?— раздался крик.
С противоположного тротуара кнам пробирался тот самый человек вгрязноватой шляпе, который заговорил снами на пристани. Он горячо пожал нам руки ипоспешно сказал:
— Вы не думайте, что яхочу на вас что-нибудь заработать.
Яочень люблю русских. Ясам жил когда-то на Кавказе. Меня зовут
Константин Павлидис. Правда, паршивый город Афины?
Мы не успели ответить.
— Тут такой страшный кризис,— продолжал он радостно,—
всюду такой капиталистический гнет. Может быть, вам надо чтонибудь купить? Ямогу вас повести. Тут один капиталист обанкро-
431
тился, знаете, буржуй, иобъявил распродажу. Аесли не хотите покупать, то пойдем просто полюбуемся на его разорение.
И, растолкав собравшихся вокруг нас продавцов, размахивавших
палками, на которых висели длинные ленты неразрезанных лотерейных билетов, он потащил нас вкакой-то магазин. Мы полюбовались на пожилого грека, стоявшего за прилавком, на тощие стопочки
сорочек, на какую-то галантерею ив недоумении вышли на улицу.
— Ну что?— хохоча спросил Павлидис.— Видели буржуя? Скоро мы их всех передушим. Хотите, япознакомлю вас снашими?
А? Может быть, нужно передать какие-нибудь прокламации, литературу? А?
Мы, конечно, подозревали, что вАфинах не ахти какая передовая охранка, уж во всяком случае не «Интеллидженс Сервис», но
такого простодушия июжной беззаботности все-таки не ждали.
Мы торопливо вскочили вавтобус, не попрощавшись сПавлидисом. Он нисколько не обиделся иснова приветственно помахал
нам вдогонку шляпой.
Нам попался странный автобус. Почти все его пассажиры
икондуктор были втрауре. Озадаченные этим, мы стали присматриваться. Оказалось, ина улицах прохожие по большей части носили нарукавные креповые повязки. Что бы это могло значить?
Автобус остановился напротив кофейни. На тротуаре за мраморными столиками сидели люди. Одни играли внарды, другие
резались вкарты, бросая их на специальную войлочную подстилку,
одни пили кофе из маленьких чашечек, другие— чистую воду,
аперед каким-то толстяком, как видно отчаянным кутилой ипрожигателем жизни, стояла высокая стопка пива илежала на блюдечке закуска— большая блестящая маслина своткнутой внее зубочисткой
1
. Ибольшинство этих деловых людей тоже носило траур.
Это загадочное обстоятельство долго мучило нас. Итолько
квечеру мы узнали, что вГреции принято носить траур по умершим целых три года. Атак как носят его даже по случаю смерти
дальних родственников, то вобщем всегда находится уважительная причина для того, чтобы надеть на рукав траурную ленту.
Иесли афинянин носит траур, то это вовсе не значит, что он пере-
1
Сначала съедают маслину, апотом, втечение последующих четырех-пяти часов пребывания вкафе, зубочисткой озабоченно ковыряют взубах— вот
время мало-помалу ипроходит (прим. авторов).
432
живает сильное горе, что он безутешен. Попросту два споловиной
года назад на острове Хиосе умерла троюродная бабушка второй
жены его брата, имя ифамилию которой он даже успел забыть, не
то Миропа Сиони, не то Калиопа Синаки. Только ивсего.
Проехав всю улицу Стадио иотдалившись на порядочное расстояние от Павлидиса, мы вышли на большой площади, сплошь
заставленной ресторанными столиками. Обычно на городских
площадях стоят памятники, либо бьют фонтаны, либо находятся
стоянки автомобилей. Но вАфинах многие площади сдаются под
кофейни. Столиков вгороде так много, что если бы все торгующее
население Афин бросило свои несложные дела по продаже лотерейных билетов истарых лезвий иуселось бы вкофейнях, то
итогда осталось бы еще много свободных мест.
Перед президентским дворцом, умогилы неизвестного солдата, под большими полосатыми зонтами стояли на карауле два евзона впарадных гофрированных юбках, белых оперных трико
ичувяках сгромадными пушистыми помпонами. На стене, позади могилы, были высечены названия мест, где греческие воины
одержали победы. Список начинался чуть ли не сФермопил икончался Одессой иХерсоном.
По поводу Фермопил нам не хотелось бы втягиваться вдлинный искучный спор сместными историографами, но что касается
Одессы иХерсона, то вдевятнадцатом году мы случайно оказались скромными свидетелями победоносных операций греческих
интервентов. Мы не специалисты военного дела, но, на наш дилетантский взгляд, никогда еще ни одна регулярная армия не отступала стакой быстротой, галдежем исуетливостью. Интервенты
бежали через город впорт, слихорадочной быстротой продавая по
пути коренному населению Одессы английские обмотки, французские винтовки иобозных мулов. Они предлагали даже пушки,
однако пресыщенные одесситы вежливо отказывались.
Но здесь не скем было поговорить на эту интересную историческую тему. Палило солнце, ибелокурые евзоны неподвижно стояли втени своих зонтов.
В это время мы явственно почувствовали присутствие вэфире
постороннего тела. Так иесть! Кнам, размахивая шляпой, подбегал Павлидис.
— Любуетесь на наемников капитала?— спросил он задыхаясь.
433
Черт знает, до чего однообразный человек был этот Павлидис!
Вконце концов столичная полиция могла бы прикрепить кнам
более способного агента. Этот выражался, как положительный
персонаж из плохой рапповской пьесы. Он все время клеймил капитал ив суконных выражениях обличал буржуазию. Избавиться
от него было невозможно. Он настигал нас всюду.
Когда мы смотрели на президентский дворец, он стоял позади
ишептал, дыша нам взатылок:
— Хорошо бы его взорвать. А? Хоть одну хорошую бомбочку?
А? Ато пойдем тут за угол, там такие носки игалстуки продаются.
Даром! Английский товар! А? Там же увидите, какой кризис раздирает капиталистическое общество.
Очевидно, Павлидис по совместительству был еще комиссионером какой-то галантерейно-трикотажной фирмы. Иобе свои
должности он снеслыханным усердием исправлял одновременно.
Кончилось тем, что мы махнули на него рукой.
В городе всюду видны были советские моряки. Они шагали парами игруппами, раз по двадцать вдень встречаясь друг сдругом иснова расходясь. Они поднимались на Акрополь, чуть-чуть вразвалку
проходили базарные улицы, толпились увхода вНациональную галерею изаходили вмагазины. Икуда бы они ни шли, вокруг них понемножку собирались кучки рабочих. Ксередине дня сами по себе образовались несколько демонстраций. Запевали «Интернационал», ина
Акрополе, куда пришла большая экскурсия краснофлотцев, афинские
рабочие, люди южные игорячие, уже били троцкистов, пытавшихся
ввернуть свои лозунги. Моряки слитвиновской дипломатичностью
любовались Парфеноном иПропилеями ишли дальше.
Достаточно было морякам задержаться где-нибудь на несколько минут, как возле них начиналось нечто вроде митинга. Моряки,
бегло улыбаясь, сейчас же удалялись, но толпа уже не расходилась,
начинались споры, пускались вход кулаки, появлялась полиция.
В дни стоянки отряда советских кораблей каждая синяя краснофлотская форменка вглазах греческих рабочих превращалась
вкрасный флаг.
Увидя одно из таких рабочих шествий, Павлидис, не отстававший от нас ни на шаг, поспешил произнести красивую напыщенную фразу:
— Вот идут мои братья по классу.
434
И тут же он убежал вкакую-то подворотню. Видимо, встреча
сбратьями по классу не входила вего планы. Пользуясь счастливой возможностью побыть немножко без нашего друга Павлидиса,
мы быстро свернули на кривую игрязную улицу Фемистокла,
промчались мимо кафе «Посейдон», кино «Пантеон», меблированных комнат «Парфенон» ислесарной мастерской «Марафон»
иукрылись внебольшом ресторане. Не успели мы усесться за столик возле окна, как мимо ресторана, придерживая шляпу рукой,
проскакал Павлидис.
В ресторане было тихо, пусто ипрохладно. Сулицы вошел седой старик счерными бровями. От подбородка до ног он был увешан большими ималенькими мягкими губками. Из уважения
кстарости пришлось купить унего губку. Сгоряча мы выбрали самую большую. Спрятать ее было некуда. Так мы ипошли сней потом на Акрополь, как вбаню.
Подошел официант ипринял от нас заказ, который мы изложили при помощи кошмарной смеси английского, французского
иитальянского языков.
— Инглиш?— спросил официант.— Френч? Итэльен?
— Рус,— ответили мы.
— Рус?— переспросил официант.
— Рус. Совет.
Официант внезапно покраснел.
— Ура, ура, ура,— сказал он вдруг вполголоса, но сбольшим выражением.— Ура, ура, ура,— быстро повторил он стем же ударением.
И он посмотрел на нас таким обожающим взглядом, что нам
стало совестно.
Он взволнованно ходил вокруг нас, подал какое-то дешевое
превосходное вино, приводил кстолу официантов из соседнего
кафе ичто-то им рассказывал. Они стояли кучкой поодаль. Потом
один из них подошел имолча нарисовал на мраморе столика серп
имолот. Акогда мы уже расплачивались, наш официант осторожно сунул нам записочку на английском языке: «Товарищи, мы
здесь боремся за Советский Союз». Сказать правду, мы даже растрогались и, уйдя из ресторанчика, долго молча шли по улицам.
Записку мы храним, как самое теплое воспоминание оГреции.
Все-таки Павлидис отравил нам последние часы, проведенные
вАфинах.
435
Мы бродили по Акрополю среди его опрятных руин. Фотограф-пушкарь, точь-в-точь такой же, как иего собрат сТверского
бульвара, только немножко более смуглый, направил свою фанерную камеру на пожилую английскую девушку. Из московских
атрибутов фотографу не хватало только полотняного фона снамалеванными на нем балюстрадами, беседками идирижаблем.
Но здесь этого не требовалось. Декорацию заменяли кариатиды
Эрехетейона.
Мы много раз обошли маленькую площадку Акрополя и, пройдя по щербатым плитам Парфенона, расселись на его нагретых
солнцем гигантских ступенях. Странное инемножко грустное чувство охватило нас.
«В конце концов,— думал каждый из нас,— здесь, на этом небольшом кусочке земли, было очень много начато. Ифилософия,
иархитектура, илитература, итеатр. Может быть, сэтого самого
места, на котором мы сидим, ив этот самый час Сократ задумчиво
смотрел на залив, аможет быть, смотрел на залив Гераклит, начиная подумывать отом, что все течет, что все меняется...»
В общем, вголову лезли торжественные иприятные, но, ксожалению, общеизвестные мысли.
И когда мы окончательно разнежились исобрались было поделиться друг сдругом соображениями насчет того, что вот уже
две споловиной тысячи лет солнце освещает парфенонские мраморы, из-за колонны раздался знакомый голос:
— Здесь разлагалась древнегреческая буржуазия. Здесь попы
ижрецы отравляли сознание...
Мы стоской оглянулись. Из-за колонны выступил Павлидис. На
его потном лице застыла добродушная полицейская улыбка.
— Одну минуточку,— сказал он.— Есть красивые вязаные кофточки, подарок женам идочерям...
Мы бросились квыходу, делая большие прыжки по лестнице
Пропилеев. За нами, подымая мраморную пыль, гнался Павлидис.
Утром крейсер снялся сякоря. Загремели выстрелы прощального салюта. Крейсер хорошим ходом пошел вморе, ичерез час
Афины, провинциальные Афины, где так много нищеты, солнца,
древнего величия иреволюционной страсти, скрылись из виду.
1936
ПИСЬМА
ИЗ АМЕРИКИ
И. А. ИЛЬФ — М. Н. ИЛЬФ
4 окт. 35 г.
...сегодня третий день ядвигаюсь на «Нормандии». Вшторм
она еще похожа на пароход, по крайней мере качает. Автихую
погоду это просто громадная гостиница сроскошным видом на
море. Пароходного, втом смысле как мы привыкли, здесь очень
мало. Но так как шторм продолжается стой минуты, когда мы покинули Гавр, то вобщем впечатления все-таки морские. Опять
меня не укачивает, ия отношусь кэтому даже сбоязливым удивлением.
Самое удивительное на «Нормандии» это вибрация. Только теперь язнаю, что от вибрации все издает звук. Уменя вкаюте звучат стены, кровать, шкафы, умывальник, лампочки, полотенца,
пуговицы на пальто, носовой платок, живопись на стене. Каждый
предмет вибрирует извучит по-своему. Не удивляйся тому, что
мой почерк изменился. Это он вибрирует. Явибрирую вместе со
всеми, ивесь этот сумасшедший ансамбль звуков струдом продирается через довольно злобный океан кАмерике.
Вообще удобства здесь громадные, если квибрации относиться
спокойно. Каюта унас громадная (так как нам везет, то вПариже,
когда мы меняли шипс-карты на билеты, нам дали каюту не туристскую, апервого класса. Они это делают потому, что сезон уже
кончился, чтобы первый класс не пустовал безобразно), обшитая
439
светлым деревом, потолок как вметро, роскошный, стоят две широкие деревянные кровати, шкафы, кресла, свой умывальник,
душ, уборная. Вообще пароход громаден иочень красив. Но вобласти искусства здесь явно неблагополучно. Модерн вообще штука
немножко противная, ана «Нормандии» это еще усиливается золотом ибездарностью.
Через четыре часа после отхода из Гавра «Нормандия» делает
свою единственную остановку— вСоутгемптоне. Оттуда еще
можно отправлять письма...
4 окт. 35 г.
...сейчас уже вечер, мы где-то посредине дороги, посредине
океана. Тепло, темно, налетел очень мягкий дождик. Что-то пассажиры погрустнели, лежат, читают, думают. Вчера лежали почти
все, от трехсот пятидесяти человек туристского класса осталось не
больше тридцати на ногах. Да иу тех как-то странно бегали глаза.
Сегодня утихло, но уних еще не прошла душевная опустошенность, вот они игрустят. На «Нормандии» едет группа наших инженеров срадиоконструктором Шориным. Все легли костьми, показались сегодня на минуту иснова укрылись всвои каюты. Один
яхожу, безумный адмирал, нечувствительный кморской болезни.
Вчера втанцевальном зале было кино. Исегодня тоже. Вчера показывали ужасную дрянь исегодня тоже. Кормят здесь отлично,
без особенного вдохновения, но очень разнообразно ив количестве, превышающем возможности человеческого желудка. Ем не
очень много, вмеру, сплю, вообще отдыхаю после беготни по Праге иВене. ВПариже яне бегал.
В салоне для сочинения писем, где ясейчас нахожусь, живопись такая, как вфойе какого-нибудь одесского театра миниатюр
в1911году. Прямо непонятно. Какие-то маркизы итак странно
плохо нарисованные, что, кроме удивления, никаких чувств не
вызывают...
В Нью-Йорк мы должны прибыть 7 октября кчасу дня. Впечатном списке пассажиров язначусь как Mrs (мистрис Ильф). Это
смешно. Еще едут снами мистер Бутербродт, мистрис Бутербродт
июный мастер Бутербродт. Маршак бы написал про них стихи для
детей: «Страшный мистер Бутербродт».
440
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]