Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений. В 5 томах. Т. 4. Одноэтажная Америка
.pdf
ли мускулы мистера Шарки, аон все не мог успокоиться, все сгибал свои короткие могучие руки.
— Надо выпить,— сказал вдруг мистер Шарки.
С этими словами он увел ксебе человек пятнадцать архитекторовых гостей, включая его музыкальную дочку инас сВильямсами иАдамсами.
Чемпион мира снимал прекрасный домик, прямо кокнам которого Тихий океан подкатывал свои освещенные лунным светом
волны. Шарки открыл шкаф, оттуда появились ромы, джины, разные сорта виски идаже греческая мастика, то есть все самое крепкое, что только изготовляет мировая спирто-водочная промышленность.
Составив адские смеси ираздав гостям бокалы, мистер Шарки раскрыл свои бледные глаза еще шире ипринялся бешено
врать.
Первым долгом он заявил, что убежден вневиновности Бруно
Гауптмана, убийцы ребенка Линдберга, имог бы явиться свидетелем по этому делу, если бы не боялся обнаружить свою связь сбутлегерами, торговцами спиртом во время «сухого закона».
Потом он рассказал, как однажды, командуя трехмачтовой
шхуной, он поплыл кЮжному полюсу, как шхуна обледенела икоманда хотела его убить, но он один подавил бунт всей команды
иблагополучно вывел корабль втеплые широты. Это был слишком
красочный, слишком корсарский рассказ, чтобы не выпить по этому случаю еще разик.
Потом мистер Шарки сообщил, что обожает радикальную интеллигенцию ичто вАмерике надо как можно скорее делать революцию. Потом он повел всех вспальню ипоказал трех девочек,
спавших втрех кроватках. Тут же он рассказал весьма романтическую историю отом, как от него убежала жена сего же собственным швейцаром, как он гнался за ними, настиг ис револьвером
вруке заставил изменника-швейцара жениться на соблазненной
им женщине. Своих девочек он учит по утрам маршировать, считая, что это правильное воспитание.
В общем, мистер Шарки не давал своим гостям скучать ни
минуты.
Он повел гостей вгимнастический зал, снял ссебя рубашку и,
голый по пояс, стал подтягиваться на турнике.
281
В заключение он надел боксерские перчатки ивызвал желаю-
щих на товарищеский матч.
В глазах мистера Адамса зажегся тот огонек, который мы уже
видели, когда он садился на электрический стул икогда он пел
вместе смолоканами духовные гимны. Этот человек должен был
испытать все.
Ему нацепили на руки кожаные перчатки, ион смальчишеским визгом бросился на чемпиона мира. Отставной чемпион
стал прыгать вокруг мистера Адамса, защищая себя сделаным
ужасом. Оба толстяка прыгали иистерически взвизгивали от смеха. Вконце концов мистер Адамс повалился на скамью истал растирать слегка поврежденное плечо. Потом гости выпили еще по
бокалу иразошлись по домам.
Наутро, попрощавшись сЛинкольном Стеффенсом, мы выехали вГолливуд.
Через полгода мы получили от нашего друга, мистера Адамса,
письмо. Конверт был полон газетных вырезок. Мы узнали много
новостей оКармеле. Рис Вильямс кончил свою книгу оСоветском
Союзе, но теперь, сопубликованием проекта новой Конституции,
он снова сел за работу, чтобы внести вкнигу нужные дополнения.
Добрейший мистер Шарки, наивный, как дитя, капитан шхуны
ибутлегер, «чемпион мира» Шарки оказался полицейским агентом, связанным сфашистским «Американским легионом», акроме того— старым провокатором, предавшим когда-то Биля Хейвуда, знаменитого лидера «Индустриальных рабочих мира». Ивовсе он не мистер Шарки. Он также еще икептэн Бакси, он же
Бергер, он же Форстер. Вдни войны, когда он предал вЧикаго Биля Хейвуда, он был знаменитым чикагским рэкетиром иносил
кличку «Капитан Икс».
А еще через месяц мы прочли вгазете, что вгороде Кармел,
штат Калифорния, на семидесятом году жизни умер писатель
Линкольн Стеффенс.
Так ине пришлось ему умереть встране социализма.
Он умер от паралича сердца за своей машинкой. На листе бумаги, который торчал из нее, была недописанная статья об испанских событиях. Последние слова этой статьи были следующие:
«Мы, американцы, должны помнить, что нам придется вести
такой же бой сфашистами».
282
Глава тридцать пятая
ЧЕТЫРЕ СТАНДАРТА
Страшно выговорить, но Голливуд, слава которого сотни раз
обошла весь мир, Голливуд, окотором за двадцать лет написано
больше книг истатей, чем за двести лет оШекспире, великий Голливуд, на небосклоне которого звезды восходят изакатываются
вмиллионы раз быстрее, чем об этом рассказывают астрономы,
Голливуд, окотором мечтают сотни тысяч девушек со всех концов
земного шара,— этот Голливуд скучен, чертовски скучен. Иесли
зевок вмаленьком американском городе продолжается несколько
секунд, то здесь он затягивается на целую минуту. Аиногда ивовсе нет сил закрыть рот. Так исидишь, зажмурив втоске глаза
ираскрывши пасть, как пойманный лев.
Голливуд— правильно распланированный, отлично асфальтированный ипрекрасно освещенный город, вкотором живут триста тысяч человек. Все эти триста тысяч либо работают вкинопромышленности, либо обслуживают тех, кто вней работает. Весь
город занят одним делом— крутит картины, или— как выражаются вГолливуде— «выстреливает» картины. Треск съемочного аппарата очень похож на треск пулемета, отсюда ипошел термин
«выстреливать». Все это почтенное общество «выстреливает» вгод
около восьмисот картин. Цифра грандиозная, как ивсе цифры
вАмерике.
Первая прогулка по голливудским улицам была для нас мучительна. Странное дело! Большинство прохожих казались нам знакомыми. Никак нельзя было отделаться от мысли, что где-то мы
уже видели этих людей, знакомы сними ичто-то про них знаем.
Агде видели ичто знаем— хоть убейте, никак не вспоминается!
— Смотрите, смотрите,— кричали мы друг другу,— ну, этого,
всветлой шляпе смодной узенькой лентой, мы ведь безусловно
видели. Эти нахальные глаза невозможно забыть! Где же мы сним
встречались?
Но за человеком снахальными глазами шли еще сотни людей,— были старики, похожие на композиторов, но фальшиво насвистывавшие модную песенку «Чикта-чик» из картины «Цилиндр», истарики, похожие на банкиров, но одетые как мелкие
вкладчики банка, имолодые люди всамых обыкновенных кожа-
283
ных курточках, но смахивающие на гангстеров. Только девушки
были вобщем все на одно лицо, иэто лицо было нам мучительно,
неприятно знакомо, как знакомы были физиономии молодых людей сгангстерскими чертами ипочтенные старики, не то банкиры, не то композиторы, не то бог знает кто. Под конец это стало
невыносимо. Итолько тогда мы сообразили, что всех этих людей
видели вкинокартинах, что все это актеры или статисты, люди
второго итретьего плана. Они не настолько известны, чтобы точно запомнить их лица ифамилии, но вто же время впамяти заложено какое-то смутное воспоминание об этих людях.
Где мы видели этого красавца смексиканскими бачками? Не то
он подвизался вкартине под названием «Люби только меня», не
то— втанцевальной кинопьесе «Встретимся ровно вполночь».
Аптеки вГолливуде роскошны. Отделанные никелем истеклом,
снабженные вышколенным персоналом вбелых курточках спогончиками, эти учреждения достигли такого совершенства вработе, что больше напоминают машинные залы электрических станций. Этому впечатлению способствуют шипенье кранов, легкий
гул маленьких моторчиков, сбивающих «молтед милк», иметаллический вкус сандвичей.
Над городом светило сильное рождественское солнце. Плотные
черные тени падали на асфальтовую землю. Вголливудском климате есть что-то неприятное. Всолнце нет ничего солнечного, оно
похоже на горячую луну, хотя игреет очень сильно. Ввоздухе все
время ощущается какая-то болезненная сухость, изапах отработанного бензина, пропитавшего город, несносен.
Мы прошли под уличными фонарями, на которые были насажены искусственные картонные елки сэлектрическими свечами.
Эта декорация была устроена торговцами по случаю наступления
рождества. Рождество вАмерике— это великий исветлый праздник коммерции, ни вкакой связи срелигией не стоящий. Это
грандиозная распродажа завали, ипри всей нелюбви кбогу, мы
никак не можем обвинить его всоучастии вэтом темном деле.
Но прежде чем рассказать обоге, оторговле иголливудской
жизни, надо поговорить об американском кино. Это предмет важный иинтересный.
Мы, московские зрители, немножко избалованы американской
кинематографией. То, что доходит вМоскву ипоказывается не-
284
большому числу киноспециалистов на ночных просмотрах,— это
почти всегда лучшее, что создано Голливудом.
Москва видела картины Луи Майльстона, Кинг Видора, Рубена
Мамульяна иДжона Форда, кинематографическая Москва видела
лучшие картины лучших режиссеров. Московские зрители восхищались свинками, пингвинами имышками Диснея, восхищались
шедеврами Чаплина. Эти режиссеры, за исключением Чаплина,
который выпускает одну картину внесколько лет, делают пять, восемь, десять картин вгод. А, как нам уже известно, американцы
«выстреливают» вгод восемьсот картин. Конечно, мы подозревали, что эти остальные семьсот девяносто картин не бог весть какое
сокровище. Но ведь видели мы картины хорошие, ао плохих только слышали. Поэтому так тяжелы впечатления от американской
кинематографии, когда знакомишься сней на ее родине.
В Нью-Йорке мы почти каждый вечер ходили вкино. По дороге
вКалифорнию, останавливаясь вмаленьких ибольших городах,
мы ходили вкино уже не почти, апросто каждый вечер. Вамериканских кино за один сеанс показывают две больших картины,
маленькую комедию, одну мультипликацию инесколько журналов хроники, снятой разными кинофирмами. Таким образом, одних больших кинокартин мы видели больше ста.
Кинорепортер вАмерике дает самые последние новости, мультипликации Диснея великолепны, среди них попадаются настоящие шедевры, техника американского кино не нуждается впохвалах— всем известно, что она стоит на очень высоком уровне,— но
так называемые «художественные» картины просто пугают.
Все эти картины ниже уровня человеческого достоинства. Нам
кажется, что это унизительное занятие для человека— смотреть
такие картины. Они рассчитаны на птичьи мозги, на тяжелодумность крупного рогатого человечества, на верблюжью неприхотливость. Верблюд может неделю обходиться без воды, известный
сорт американских зрителей может двадцать лет подряд смотреть
бессмысленные картины. Каждый вечер мы входили впомещение
кинематографа скакой-то надеждой, авыходили стаким чувством, будто съели надоевший, известный во всех подробностях,
завтрак номер два. Впрочем, зрителям, самым обыкновенным
американцам— работникам гаражей, продавщицам, хозяевам
торговых заведений— картины эти нравятся. Сначала мы удивля-
285
лись этому, потом огорчались, потом стали выяснять, как это произошло, что такие картины имеют успех.
Тех восьми или десяти картин, которые все-таки хороши, мы так
ине увидели за три месяца хождения по кинематографам. Вэтом
отношении петух, разрывавший известную кучу, был счастливее
нас. Хорошие картины нам показали вГолливуде сами режиссеры,
выбрав несколько штук из сотен фильмов за несколько лет.
Есть четыре главных стандарта картин: музыкальная комедия,
историческая драма, фильм из бандитской жизни ифильм сучастием знаменитого оперного певца. Каждый из этих стандартов
имеет только один сюжет, который бесконечно иутомительно варьируется. Американские зрители из года вгод фактически смотрят одно ито же. Они так кэтому привыкли, что если преподнести им картину на новый сюжет, они, пожалуй, заплачут, как
ребенок, укоторого отняли старую, совсем истрепавшуюся, расколовшуюся пополам, но любимую игрушку.
Сюжет музыкальной комедии состоит втом, что бедная икрасивая девушка становится звездой варьете. При этом она влюбляется вдиректора варьете (красивый молодой человек). Сюжет всетаки не так прост. Дело втом, что директор находится влапах
удругой танцовщицы, тоже красивой идлинноногой, но сотвратительным характером. Так что намечается известного рода драма, коллизия. Имеются иварианты. Вместо бедной девушки звездой становится бедный молодой человек, своего рода гадкий утенок. Он выступает стоварищами, все вместе они составляют
джаз-банд. Бывает итак, что звездами становятся имолодая девушка, имолодой человек. Разумеется, они любят друг друга. Однако любовь занимает только одну пятую часть картины, остальные четыре пятых посвящены ревю. Втечение полутора часов
мелькают голые ноги извучит веселый мотивчик обязательной
втаких случаях песенки. Если на фильм потрачено много денег, то
зрителю показывают ноги, лучшие вмире. Если фильм дешевенький, то иноги похуже, не такие длинные икрасивые. Сюжета это
не касается. Он вобоих случаях не поражает сложностью замысла.
Сюжет подгоняется под чечетку. Чечеточные пьесы публика любит. Они имеют кассовый успех.
В исторических драмах события самые различные, взависимости от того, кто является главным действующим лицом. Делятся
286
они на два разряда: древние— греко-римские иболее современные— мушкетерские. Если вкартине заправилой является Юлий
Цезарь или, скажем, Нума Помпилий, то на свет извлекаются греко-римские фибролитовые доспехи, имолодые люди, которых мы
видели на голливудских улицах, бешено «рубают» друг друга деревянными секирами имечами. Если главным действующим лицом
является Екатерина Вторая, или Мария-Антуанетта, или какая-нибудь долговязая англичанка королевской крови, то это будет уже
мушкетерский разряд, то есть размахивание шляпами сзацеплением пола страусовыми перьями, многократное дуэлирование без
особого ктому повода, погони ипреследования на толстозадых
скакунчиках, атакже величественная, платоническая искучная
связь молодого бедного дворянина симператрицей или королевой, сопровождающаяся строго отмеренными поцелуями (голливудская цензура разрешает поцелуи лишь определенного метража). Сюжет пьесы такой, какой бог послал. Если бог ничего не послал, играют ибез сюжета. Сюжет неважен. Важны дуэли, казни,
пиры ибитвы.
В фильмах из бандитской жизни герои сначала до конца стреляют из автоматических пистолетов, ручных идаже станковых
пулеметов. Часто устраиваются погони на автомобилях. (При этом
машины обязательно заносит на поворотах, что исоставляет главную художественную подробность картины.) Такие фильмы требуют большой труппы. Десятки актеров выбывают из списка действующих лиц уже всамом начале пьесы. Их убивают другие действующие лица.
Говорят, фильмы эти очень похожи на жизнь, стой только особенностью, что настоящие гангстеры, совершающие налеты на
банки ипохищающие миллионерских детей, не могут имечтать
отаких доходах, какие приносят фильмы из их жизни.
Наконец, фильм сучастием оперного певца. Ну, тут, сами понимаете, особенно стесняться нечего. Кто же станет требовать, чтобы
оперный певец играл, как Коклен-старший! Играть он не умеет
идаже не хочет. Он хочет петь, иэто законное желание надо удовлетворить, тем более что изрители хотят, чтоб знаменитый певец
пел как можно больше. Таким образом, издесь сюжет не имеет значения. Обычно разыгрывается такая история. Бедный молодой человек (хотелось бы, конечно, чтоб он был красивым, но тут уже
287
приходится считаться свнешними данными певца,— животик,
мешки под глазами, короткие ножки) учится петь, но не имеет
успеха. Почему он не имеет успеха, понять нельзя, потому что вначале учебы он поет так же виртуозно, как ив зените своей славы.
Но вот появляется молодая красивая меценатка, которая выдвигает
певца. Он сразу попадает в«Метрополитен-опера», ина него вдруг
сваливается колоссальный, невероятный, сногсшибательный, чудовищный исверхъестественный успех, такой успех, какой не снился
даже Шаляпину вего лучшие годы. Вариант есть только один: успеха добивается не певец, апевица, итогда, согласно шекспировским
законам драмы, роль мецената играет уже не женщина, абогатый
привлекательный мужчина. Оба варианта публика принимает
содинаковой радостью. Но главное— это популярные арии, которые исполняются по ходу действия. Лучше всего, если это будет из
«Паяцев», «Богемы» или «Риголетто». Публике это нравится.
Во всех четырех стандартах сохраняется единство стиля.
Что бы ни играла голливудская актриса— возлюбленную крестоносца, невесту гугенота или современную американскую девушку,— она всегда причесана самым модным образом. Горизонтальный перманент одинаково лежит ина средневековой голове
ина гугенотской. Здесь Голливуд на компромисс не пойдет. Любая
уступка истории— секиры так секиры, аркебузы так аркебузы, пожалуйста! Но кудри должны быть уложены так, как это полагается
втысяча девятьсот тридцать пятом году. Публике это нравится.
Средних веков много, ине стоит из-за них менять прическу. Вот
если она изменится вдевятьсот тридцать седьмом году, тогда будут укладываться волосы по моде тридцать седьмого года.
Все исторические драмы представляют собой одну иту же холодную американскую любовь на разнообразных фонах. Иногда
на фоне завоевания гроба господня, иногда на фоне сожжения Рима Нероном, иногда на фоне картонных скандинавских замков.
Кроме главных стандартов, есть несколько второстепенных,
например, картины свундеркиндами. Тут дело зависит уже от
случая. Надо искать талантливого ребенка. Сейчас как раз такое
даровитое дитя найдено— это маленькая девочка Ширли Темпл.
Детский сюжет есть один— дитя устраивает счастье взрослых.
Ипятилетнюю или шестилетнюю девчушечку заставляют за год
сниматься внескольких картинах, чтобы устроить счастье ее ро-
288
дителей, которые зарабатывают на своей дочке, словно это внезапно забивший нефтяной фонтан.
Кроме того, попадаются картины из жизни рабочего класса.
Это уже совсем подлая фашистская стряпня. Вмаленьком городочке, на Юге, где идиллически шумят деревья имирно светят фонари, мы видели картину под названием «Риф-Раф». Здесь изображен рабочий, который пошел против своего хозяина ихозяйского профсоюза. Дерзкий рабочий стал бродягой. Он пал весьма
низко. Потом он вернулся кхозяину, легкомысленный иблудный
сын. Он раскаялся ибыл принят сраспростертыми объятиями.
Культурный американец не признает за отечественной кинематографией права называться искусством. Больше того: он скажет вам, что американская кинематография— это моральная эпидемия, не менее вредная иопасная, чем скарлатина или чума. Все
превосходные достижения американской культуры— школы, университеты, литература, театр— все это пришиблено, оглушено кинематографией. Можно быть милым иумным мальчиком, прекрасно учиться вшколе, отлично пройти курс университетских
наук— ипосле нескольких лет исправного посещения кинематографа превратиться видиота.
Все это мы почувствовали еще по дороге вГолливуд.
Когда мы возвращались после первой прогулки всвой отель
(остановились мы, по странному стечению обстоятельств, на бульваре Голливуд, вотеле «Голливуд», помещавшемся вгороде Голливуде,— ничего более голливудского уже нельзя придумать), мы
задержались увитрины зоологического магазина. Здесь на подстилке из мелко нарезанной газетной бумаги резвились уродливые идобрые щенята. Они бросались на стекло, лаяли, обнимались, вообще предавались маленьким собачьим радостям. Вдругой витрине сидела вклетке крошечная обезьяна сеще более
крошечным новорожденным обезьянчиком на руках. Если мама
была величиной чуть побольше кошки, то дитя было совсем уже
микроскопическое, розовое, голое, вызывающее жалость. Мама
нежно лизала своего ребеночка, кормила его, гладила голову, не
сводила снего глаз. На зрителей она не обращала никакого внимания. Это было воплощение материнства.
И тем не менее никогда вжизни мы не видели более злой карикатуры на материнскую любовь. Все это было так похоже на то,
289
что делают люди, ив то же время почему-то так неприятно, что
небольшая толпа, собравшаяся увитрины, не произнесла ни слова.
Увсех на лицах были странные, смущенные улыбки.
Мы струдом оторвались от обезьяньей витрины.
Потом мы признались друг другу, что, глядя на обезьяну сре-
бенком, подумали об американской кинематографии.
Она так же похожа на настоящее искусство, как обезьянья любовь кдетям похожа на человеческую. Очень похожа ив то же время невыносимо противна.
Глава тридцать шестая
БОГ ХАЛТУРЫ
Окна нашей комнаты выходили на бульвар Голливуд. На одном
углу перекрестка была аптека, на другом— банк. За банком виднелось новенькое здание. Весь фасад его занимали электрические
буквы: «Макс Фактор».
Много лет назад Макс Фактор, молодой человек впродранных
штанах, приехал сюга России вАмерику. Без долгих размышлений
Макс принялся делать театральный грим ипарфюмерию. Вскоре
все сорок восемь объединившихся Штатов заметили, что продукция мистера Фактора начинает завоевывать рынок. Со всех сторон
кМаксу потекли деньги. Сейчас Макс невероятно богат илюбит
рассказывать посетителям волшебную историю своей жизни. Аесли случайно посетитель родом из Елисаветграда, Николаева или
Херсона, то он может быть уверен, что счастливый хозяин заставит
его принять на память большую банку крема для лица или набор
искусственных ресниц, имеющих лучшие отзывы Марлены Дитрих
или Марион Дэвис. Недавно Фактор праздновал какой-то юбилей— не то двадцатилетие своей плодотворной деятельности на
гримировальном фронте, не то очередную годовщину своей удачной высадки на американском берегу. Пригласительные извещения представляли собой сложное ибогатейшее сооружение из веленевой бумаги, великолепногобристольского картона, высококачественного целлофана истальных пружин. Это были толстые
альбомы, напыщенный текст которых извещал адресата отом, что
его имеют честь пригласить ичто он имеет честь быть приглашен-
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]