Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений. В 5 томах. Т. 4. Одноэтажная Америка
.pdf
зрительно постного вида. Наконец обнаружилось, что все они
идут из церкви. Тут кстати кончилась страшная улица. Компания
вышла на широкую Седьмую авеню.
— Я, кажется, немного спутал,— произнес Ведмедев.— Но это
неважно. Ведь яздесь был, собственно, только один раз, когда
приехал вНью-Йорк. Ездили тогда разлагаться. Вот как мы сейчас.
Так что пойдем, товарищи, куда глаза глядят. Тут всюду интересно
ивсюду атмосфера порока.
На Седьмой авеню светились электрические рекламы ночных
ресторанов, бродили молодые люди сдерзким выражением лица
и в светлых шляпах набекрень; на углах стояли черные проститутки; втени домов блестели металлические гербы ипуговицы полисменов.
В конце концов друзья попали вночное заведение под названием «Черная кошка». Старик Ведмедев сначала зашел один и, выяснив, что шампанского здесь можно не требовать ичто обязательный заказ равняется двум долларам на человека, пригласил
всех войти. Мулаты вкрасных мундирах приняли шляпы имакинтоши гостей.
Компания вошла внебольшой зал, посредине которого помещалась площадка для танцев, отделенная барьером от стоящих вокруг столиков. Людей было мало, шесть— восемь столиков были заняты, остальные пустовали. Любезный негр сподносом, пританцовывая, отвел компанию кстолику усамого
барьера.
На скользком паркете танцевальной площадки стояло красное пианино на колесиках. Официанты подвозили его по очереди ко всем столикам, итучный негр скрючковатым носом, заглядывая вглаза посетителям, счудесной легкостью наигрывал
синкопированные мелодии. Официанты вмундирах пританцовывали, опираясь локтями на пианино. Дошла очередь до ведмедевской компании. Пианист, склонившись корпусом иголовой
ксамому столику изакатив желтоватые белки глаз, тихо ипроникновенно запел негритянскую песню: «Я хотел бы умереть
вКаролине». Иофицианты грустно ему подпевали, покачивая
подносами.
Тоне стало неловко, что такой толстый важный негр поет специально для них. Но потом негра повезли дальше, кследующему
411
столику, икомпания почувствовала себя свободнее. Опытный Ведмедев заказал для всех «джин-фис», крепкую смесь джина слимонным соком.
— Разлагайтесь, разлагайтесь,— уговаривал он.— Все равно,
даже если вы закажете только содовую воду, возьмут по два доллара счеловека. Так что стесняться нечего.
На тесной эстраде расселся негритянский джаз; на площадку
выбежал невероятно толстый мулат вцилиндре илихо застучал
ногами влаковых туфлях. За ним выскочили десятка полтора голых мулаток сперьями на поясе. Они тоже стучали каблуками
ивращали бедрами. Настучавшись инавращавшись, они убежали,
чтобы снова вернуться через несколько минут. Потом три негра
вбелых цилиндрах виртуозно отбивали чечетку.
Ведмедев потребовал вторую порцию «джин-фиса». Инженеры
смирно сидели ииногда подмигивали друг другу, как бы говоря:
«Здорово мы разлагаемся».
Девушки выбегали еще несколько раз, апотом наступил антракт, когда танцевала публика. Но инженерами овладел рецидив
застенчивости, иони не танцевали. Когда вышли на мокрую
итемную улицу, Семен из Златоуста бодро сказал:
— Теперь все впорядке. Программа выполнена полностью. Если спросят, будет что ответить. Не только копались на заводе. Видели икое-что другое.
Прощались долго изадушевно. Семен все уговаривал Тоню
обязательно съездить вЗлатоуст, который якобы необыкновенный город.
— Чего вы тут сидите?— доказывал он.— Зачем вам Америка?
Ведь тут дикая скука.
Все трое повернули всторону своего отеля, идолго еще над затихшими стритами слышался их шумный разговор.
Вернувшись вВашингтон, Тоня нашла, что Вовка немного вырос, хотя она не видела его только два дня. Но вообще больше ничего не изменилось, иТонина жизнь сделалась еще труднее. За два
нью-йоркских дня Тоня отвыкла от своего заточения вкомнате
или впарке вместе сВовкой. Надо было привыкать ссамого начала. Но Тоня чувствовала, что никогда уже не привыкнет камериканской жизни.
412
Она завидовала мисс Джефи, всегда веселой, энергичной, рабо-
тящей.
«Ей хорошо,— думала Тоня,— она усебя на родине».
Тоня не любила жаловаться посторонним людям, но однажды
вечером, когда Костя ушел разбирать дипломатическую почту,
аВовка уже спал, она не сдержалась ирассказала мисс Джефи
освоей тоске.
Обычная улыбка сошла слица мисс Джефи. Она судивлением
смотрела на Тоню, долго молчала исказала наконец:
— Дорогая Тониа, вы счастливая молодая женщина. Да, Америка очень скучная страна. Но ведь вы вконце концов отсюда уедете.
Мне хуже, чем вам, Тониа. Мне даже ехать некуда. Это моя родина.
Куда ямогу поехать? Япроживу здесь всю свою жизнь. Я, наверно,
никогда не выйду замуж. Мужчины не любят теперь жениться. Это
дорого. Аесли даже выйду замуж, то детей унас, конечно, не будет. Это тоже дорого. Унас человек не может быть человеком. Это
слишком дорого.
Тоня была поражена. Веселая, вечно улыбающаяся мисс Джефи— ивдруг такие страшные слова. Ей стало немножко совестно,
как бывает совестно человеку, который заключен на небольшой
срок, перед человеком, заключенным на всю жизнь.
Весь вечер они сидели, не зажигая огня ижалуясь друг другу.
Апотом попудрились ипошли ваптеку напротив покушать мороженого увеселого рыжего парня вбелой пилотке.
Теплая мокрая зима подходила кконцу.
Как-то, темным утром, Тоня подошла кокну иувидела, что
идет снег. Он быстро таял илежал только на крышах автомобилей.
Все шло обычно. Костя позавтракал иушел. Вовка, как всегда, не
хотел мыться иплакал. Предстоял обыкновеннейший день.
И вдруг Костя вернулся. Он вернулся назад так скоро, что вряд
ли успел дойти до канцелярии. Но нет. Он был там. Идаже принес
оглушительную новость. Его срочно переводят вМоскву.
— Тут яуже ничего не могу сказать!— возбужденно кричалон.
Вот ивсе. Так просто, неожиданно, аглавное, быстро решилась
Тонина судьба. Вовка не мог понять, откуда привалило кнему такое неслыханное счастье: мама так ине помыла его вэто утро,
ион весь день бродил снемытой физиономией, спотыкаясь ораз-
413
ложенные на полу чемоданы, таща за собой мамины платья ипапины галстуки.
Через две недели поезд Париж— Негорелое вышел спольской
станции Столбцы идвинулся ксоветской границе. На полустанке
Колосово он на минуту задержался. Еще на ходу стали соскакивать
польские жандармы вщеголеватых шубках ссеро-собачьими воротниками. Поезд очень медленно прошел еще несколько метров.
Тоня сзамиранием сердца стала протирать стекло иувидела во
мраке зимнего вечера деревянную вышку, на которой стоял красноармеец вдлинном сторожевом тулупе ишлеме. На минуту его
осветили огни поезда, блеснул ствол винтовки, ивышка медленно
поехала назад. Часового заваливало снегом, но он не отряхивался,
неподвижный, суровый ивеличественный, как памятник.
1937
ОЧЕРКИ
НАЧАЛО ПОXОДА
Мы сидели вСевастополе, на Интернациональной пристани,
об адмиральские ступени которой шлепались синенькие волны
N-ского моря (мы умеем хранить военную тайну). Было утро. Голубой флот стоял вбухте.
Боевые башни линкора «Парижская коммуна» светились на
солнце. Подальше расположились корабли бригады крейсеров. Эсминцы стояли устенки. Все это вросло вморе, было неподвижно.
Исама бухта, казалось, задремала, усыпленная последним октябрьским теплом, частыми звонками склянок исвистом боцманских дудок.
Между тем вбухте происходило незаметное сразу илишь постепенно становившееся явственным движение. Вдруг показалась
подводная лодка, скрытая до сих пор одноцветной снею массой
дредноута. Она направлялась квыходу вморе, переговариваясь
скем-то флажками. Оказалось, что учебный корабль «Коминтерн»
начал медленно выдвигаться из-за крейсера «Червона Украина».
Вышли из солнечного сверкания, последовательно развернулись
исо звоном стали подниматься на воздух гидросамолеты. Ине
успели они исчезнуть за уходящими вгору домами, как оттуда же,
из-за домов, вылетело другое звено. Оно прогремело над железными балконами Ленинского проспекта, над Приморским бульваром, над белыми колоннами пристани и, выключив моторы, стало
садиться на воду. Убетонной набережной водной станции нетороп-
417
ливо стукались бортами ялики, поднимаемые маленькой волной.
Обшарпанный пароходик, забрав пассажиров, пошел на Северную
сторону. «Коминтерн» был уже далеко вморе. Аподводной лодки
исовсем не стало видно. От пристани Совторгфлота обильно побежала зеленоватая пена. Выехала высокая толстая черная корма
сзолотыми украшениями ибелой надписью «Грузия. Одесса». На
корме, напирая друг на друга, теснились взволнованные отплытием, гудками изапахом водорослей пассажиры. Они что-то кричали вниз провожающим. Выделялся один пронзительный голос:
«Яйца на дне корзинки!» Сразу стало тесно икак-то беспорядочно.
Закачались на воде арбузные корки, обрывки газет, селедочные
скелетики. Теплоход показался весь сего спасательными лодками,
уличными электрическими фонарями утрапов, тентами, шезлонгами иседым капитаном сзолотыми шевронами на рукавах белого кителя. Из бортовых отверстий теплохода сшумом били струи
отработанной воды.
Но вот веселая курортная «Грузия» ушла наконец, ив бухте сно-
ва открылись зловещие, неподвижные очертания военных судов.
— Не хотел бы явстретиться стакой эскадрой втемном пе-
реулке.
Это сказал писатель. Пиджак сидел на нем столь прихотливо,
словно под ним находилось не дивное человеческое тело, акактус.
Командиры, поджидавшие свои баркасы икатера, засмеялись.
Так произошло знакомство.
— Вы что кнам, вкачестве Гончарова?— строго спросил моло-
дой командир.
— Так точно, на фрегат «Красный Кавказ».
— Что-то вас много. Сразу три Гончарова.
— Один— художник.
— Ага, значит два Гончарова иодин Верещагин.
— Почти что Верещагин.
— Ну что ж, давайте, давайте.
Пустив крутую волну, кпристани подскочил баркас изабрал
всех. Последним сел редактор газеты Семенов. Из кармана унего
торчал кончик наспех засунутого галстука. Вруках редактор держал запеленутый впростыню штатский костюм.
— Вот что, ребята,— смущенно говорил он,— костюмчик уменя ничего, только что из швальни. Игалстучек ничего. Но вот шля-
418
па уменя, ребята, хреновая. Как яее за границей буду носить— не
знаю. Никогда вжизни шляпы не надевал.
Отряд кораблей Черноморского флота шел взаграничное плавание. По дороге он должен был посетить Стамбул иАфины. Вотряд были назначены крейсер «Красный Кавказ», эскадренные
миноносцы «Петровский» и«Шаумян» итри подводных лодки.
Лодки уже ушли, ирандеву сними должно было произойти увхода вБосфор.
В походе нам предстояло находиться на «Красном Кавказе».
Баркас дал полный ход. За его кормой сразу встал шевелящийся
пенистый вал. Никто не садился на скамьи, все моряки стояли. Это
такой стиль— стоять вбаркасе. Мы, привычные трамвайные пассажиры, поспешили занять свободные места. Мы еще не почувствовали военно-морского стиля, но впоследствии вошли во вкус иуж
обязательно стояли. Идешь как-нибудь ночью последним рейсовым
баркасом спристани Фалерон на свой корабль, иведь набегался за
день невероятно, ноги раскалены иболят, ивсе-таки не садишься— стоишь, как какой-нибудь капитан Гаттерас, не сводя взгляда
сприближающихся огней крейсера. Агреческая ночь черна итепла,
агреческие звезды— это толстые звезды. Идалеко позади, на высоком холме, остывает нагретый за день мрамор Акрополя.
Но все это было еще впереди. Сейчас мы подходили к«Красному Кавказу», дивясь на его неожиданно большие вблизи размеры.
Мы втащили чемоданы по трапу иостановились на палубе. Вахтенный начальник взял под козырек ипрочел наши бумаги.
— Хорошо,— сказал он,— сейчас вас проведут вкаюту. Только
осторожней, не запачкайтесь, сегодня кончили краситься.
Берег за «Красным Кавказом» был высокий ипустынный. Дул
освежающий ветер, чайки пищали на воде. Краснофлотец повел
нас ккормовой надстройке.
— Тут крашено,— сказал он, когда мы подымались наверх,— не
запачкайтесь.
Затем мы стали протискиваться между орудийной башней
икаютой радистов. Из иллюминатора показалась голова врадионаушниках:
— Осторожней, товарищи, запачкаетесь, краска еще свежая.
В каюте были две металлические койки, одна над другой, два
железных шкафа, выкрашенных под дуб, железный письменный
419
стол (под дуб), умывальник сзеркалом, вешалка ижелезная полочка. Полочка тоже была разрисована под дуб. Чья-то домовитая душа на верфи решила придать бесчувственному металлу
добродушный семейный вид. Из-за этого мы никогда не могли
привыкнуть кбоевой обстановке каюты, вечно стукались коленками огремящие железные тумбы письменного стола иходили
вдетских синяках иссадинах. Водном из шкафов висела кожаная шуба на меху. Мы не придали этому значения. Шуба так шуба. Пусть висит.
Испытывая, как говорят дипломаты, чувство живейшего удовлетворения, мы вышли из каюты. На мостике кормовой надстройки стоял командир. Он посмотрел на нас спечальным любопытством.
— Вы смотрите, товарищи, не запачкайтесь,— сказал он снеобыкновенной грустью,— каюта только-только покрашена.
— Мы, кажется, заняли ваше место? Это ваша шуба там висит?
— Что вы, что вы, пожалуйста. Яуже поместился вдругой каюте, рядом свами. Ашуба пусть повисит. Она вам не мешает?
Неловкость положения была смягчена появлением вестового.
— Товарищи писатели,— прокричал он,— старший помощник
приказал передать, что если кто из вас запачкается, то вкаюткомпании есть бензин!
— Спасибо, товарищ, пока еще не требуется.
Но, осмотрев друг друга, мы увидели на костюмах голубые пятна иполоски. Сэтой минуты мы стали пожирать бензин вдозах,
потребных разве только автомобильному мотору, потому что военный корабль всегда вкаком-нибудь месте да подкрашивается.
Морякам это не страшно. Но мы, береговые люди, привыкшие
всегда на что-нибудь опираться ик чему-нибудь прислоняться,
постоянно бегали вкают-компанию за горючим.
Теперь нечего скрывать. Мы сделали много ошибок ибольше
всего впервый вечер. Стояли на юте без шляпы, облокачивались
на поручни, плевали за борт иза борт бросали окурки. Нельзя ходить по кораблю без головного убора, не полагается. Нельзя бросать окурков за борт— их может снести ветром назад, икорабль
запачкается. По этой же причине не годится плевать. Не принято
иоблокачиваться: корабль— это не дом отдыха, исовершенно не
кчему принимать изящные пассажирские позы.
420
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]