Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Многозначность языковых единиц в когнитивном аспекте. Коллективная монография
.pdf
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ
РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
федеральное государственное бюджетное образовательное
учреждение высшего профессионального образования
«Иркутский государственный лингвистический университет»
МНОГОЗНАЧНОСТЬ
ЯЗЫКОВЫХ ЕДИНИЦ В
КОГНИТИВНОМ АСПЕКТЕ
Коллективная монография
Иркутск
2013
1
ББК 81.00
ISBN 978-5-88267-360-3
©Коллектив авторов, 2013
© Иркутский государственный
лингвистический университет, 2013
М-73
Печатается по решению редакционно-издательского совета Иркутского
государственного лингвистического университета.
Рецензенты:
доктор филологических наук, профессор Московского государственного
лингвистического университета Е.Е. Голубкова;
доктор филологических наук, профессор Тамбовского государственного
университета им. Г.Р. Державина Л.А. Фурс
Авторы:
Л.М. Ковалева, С.Ю. Богданова, С.Н. Плотникова, И.К. Архипов,
Е.Ф. Серебренникова, В.В. Корнева, М.Ю. Рябова, Т.Л. Верхотурова,
Н.Ф. Патейчук, З.А. Харитончик, Т.И. Семенова
М-73 Многозначность языковых единиц в когнитивном аспекте [Текст] :
кол. монография / отв. ред. Л.М. Ковалева; под ред. С.Ю. Богдановой,
Т.И. Семеновой. – Иркутск : ИГЛУ, 2013. – 190 с.
ISBN 978-5-88267-360-3
В предлагаемой монографии отражены проведенные коллективом
авторов поиски путей исследования многозначности языковых единиц с точки
зрения когнитивной лингвистики. Интересный и разнообразный материал
позволяет восполнить недостаток лингвистических данных, релевантных для
изучения эффекта многозначности.
Книга будет интересна для широкого круга специалистов – лингвистов,
филологов, преподавателей высшей школы, для всех тех, кто интересуется
проблемами языка и соотношения языка и мышления, а также для студентов,
магистрантов, аспирантов и докторантов.
ББК 81.00
2
Предисловие . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
РАЗДЕЛ 1.
ОБЩИЕ ВОПРОСЫ ТЕОРИИ ЗНАЧЕНИЯ И
МНОГОЗНАЧНОСТЬ
Глава I.
Есть ли общее значение у слова игра? (Ковалева Л.М.) . . . . .
Глава II.
О потенциальных значениях лексических единиц
(Богданова С.Ю.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава III.
Многозначность vs омонимия: трактовка с позиций
когнитивной семантики (Плотникова С.Н.) . . . . . . . . . . . . .
Глава IV.
Об универсальности механизма вывода значения (Архипов
И.К.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
РАЗДЕЛ 2.
КАРТИНА МИРА И МНОГОЗНАЧНОСТЬ
Глава V.
Многозначность в аспекте аттрактивности знака в
коммуникации (Серебренникова Е.Ф.) . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава VI.
Семантические доминанты испанской картины мира как
фактор развития многозначности языковых единиц
(Корнева В.В.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
РАЗДЕЛ 3.
РАЗЛИЧНЫЕ ПОДХОДЫ К ИЗУЧЕНИЮ
МНОГОЗНАЧНОСТИ
Глава VII.
Когнитивные основания семантизации значения
многозначного слова (Рябова М.Ю.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава VIII.
Когнитивные аспекты лексической многозначности:
о вездесущности метонимии (Верхотурова Т.Л.) . . . . . . . .
Глава IX.
В поисках семантического инварианта (Патейчук Н.Ф.,
Харитончик З. А.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Глава X.
Когнитивные основания многозначности прилагательного
heavy (Семенова Т.И.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
.
ОГЛАВЛЕНИЕ
3
РАЗДЕЛ 1
ОБЩИЕ ВОПРОСЫ ТЕОРИИ ЗНАЧЕНИЯ И
МНОГОЗНАЧНОСТЬ
4
ГЛАВА I. ЕСТЬ ЛИ ОБЩЕЕ ЗНАЧЕНИЕ У СЛОВА ИГРА?
Ковалева Л.М.
Когда мы пытаемся подойти к исследованию языка с когнитивной
точки зрения, мы не ставим под сомнение тот факт, что для обозначения
новых явлений и предметов человек не изобретает новые знаки, а
использует уже существующие, приспосабливая их для выполнения новых
функций (Кустова 2001, 8) – именно к этому феномену относится термин
«многозначность».
Традиционно к проблеме многозначности шли от нечетко
имплицируемого понятия общего значения, которое возникает в двух
случаях:
1) когда одна и та же языковая форма в разных употреблениях
приобретает не то новые значения (отрываясь от первоначального
значения), не то новые оттенки значения. Это представлялось в
терминах многозначности и омонимии. Общее значение могло
быть исторически первичным, содержательно самым важным,
наконец, самым частотным;
2) когда для репрезентации одного и того же смысла существовало
несколько языковых форм. Эта проблема изучалась в терминах
синонимии, и исследователя больше интересовал вопрос о
различии в значении этих форм, чем то общее, что их объединяло.
Развитие корпусной лингвистики поставило языковедов перед
фактом, что, если фиксировать каждое значение слова (как это в идеале
предполагается в словарях), то окажется, что каждое слово имеет
несколько десятков значений. Но каким образом они существуют а) в
системе и б) в сознании говорящего? По этому поводу Г.И. Кустова
пишет: «Весьма неправдоподобным кажется предположение, что человек
хранит в памяти десятки (или сотни?) тысяч совершенно не связанных
друг с другом значений (и оперативно извлекает их по мере
необходимости). «Списочный» подход оставляет за рамками
лингвистического рассмотрения и проблему механизма образования
новых значений» (Кустова 2001, 4).
Поставим вопрос так: на что опирается говорящий, употребляя слово
в новом значении? Логично предположить, что он опирается на некое
5
содержательное ядро исходного слова, составляющее его общее значение.
Таким образом, языкознание возвращается на новом витке своего
развития к идее общего значения, популярной в 30-е годы прошлого
столетия, когда об этом спорили наши великие предшественники
Л. Ельмслев и Р. Якобсон.
Поскольку язык понимался структуралистами прежде всего как
система форм, проблема общего значения рассматривалась ими прежде
всего в первом из вышеупомянутых аспектов: общее значение единиц с
одинаковой формой. Так случилось, что эту проблему два выдающихся
структуралиста обсуждали на материале категории падежа.
Работы Ельмслева (Hjelmslev 1935) и Якобсона (Jakobson 1936)
представляют собой попытки не только обнаружить единое значение
каждого из падежей, но и показать, что сами эти значения образуют
логичную систему, вступая между собой в отчетливые оппозиции.
Л. Ельмслев решал проблему падежа более решительно: «Падеж как
языковая форма вообще обозначает не различные вещи, он обозначает
одну единственную вещь: он является носителем одного-единственного
абстрактного понятия, из которого можно вывести его конкретные
употребления» (Hjelmslev 1935, 85).
Р. Якобсон выделил общее значение и частное значение падежа
(Gesammtbedeutung и Sonderbedeutung). Предвидя необходимость
синтаксического подхода к падежу, он связал общее значение падежа с
учением о слове, а вопрос о частных значениях падежа – с учением о
словосочетаниях: «частные значения обусловлены разного рода
конструкциями и различными формальными и лексическими значениями
окружающих слов, поэтому они являются, так сказать, комбинаторными
вариантами общего значения» (Якобсон 1985, 143). У Якобсона вызвало
возражение «основное значение» (signification fondamentale), которое
легко можно спутать с термином «главное значение» (signification
principale), тогда как в действительности автор имел в виду то понятие,
которое более точно передается термином «общее значение» (signification
generale).
В целом, идея общего значения в то время не победила ни в
грамматике, ни в лексикологии. Формула общего значения оказалась
слишком обобщена, чтобы иметь предсказательную силу (Wierzbicka
6
1980; цит. по: Taylor 2003, 172). Восторжествовала идея многозначности.
Слово представлялось как система лексико-семантических вариантов,
грамматическая форма – как пучок вариантов. В обоих случаях
подсистемы, образуемые вариантами, обособлялись и
противопоставлялись друг другу.
Идея общего значения разных форм стала бурно развиваться в
теории функционально-семантических полей, когда в центре с общим
значением оказывалась грамматическая категория (например, времени,
аспектуальности, персональности и т.д.), а на периферии – лексические
средства выражения этого же значения (А.В. Бондарко и др.).
На смену (или на помощь?) теории общего значения в середине
прошлого века появляется понятие «семейное сходство», которое
упоминается во всех монографиях и статьях, хоть сколько-нибудь
связанных с так называемой прототипической семантикой (КСКТ 1996,
170). Теория семейного сходства является попыткой объяснить
многозначность слова через его отношение к многочисленным
референтам и установить характер отношений между ними: считается, что
многозначные слова могут объединяться в пары, цепочки по каким-то
конкретным общим для членов этих групп признакам, но в целом они не
образуют группы единиц с одним общим для всех признаком.
Примером такой категории является, по мнению Л. Витгенштейна,
das Spiel (подчеркнем: у него это не слово и не значение слова игра, а
явление: die Vorgänge, die wir “Spiele” nennen) (Wittgenstein 1978). Между
различными играми в окружающем мире он не видит единственного
объединяющего признака (Ähnlichkeiten, Verwandtschaften): можно
объединить игры на досках, карточные игры и т.п., не всегда есть
конкуренция и стремление к победе; все игры разные. Подчеркиваю: все
его выводы и рассуждения основаны на анализе референтов, а не
языковых единиц! Различия между выделяемыми Витгенштейном
единицами характеризуются словом «Familienähnlichkeiten» (family
resemblance). Отсюда его вывод: Игры образуют семью (Die “Spiele” bilden
eine Familie).
Даже поверхностный анализ литературы показывает, что понятие
«семейного сходства» оценивается по-разному.
7
Во-первых, это понятие связывают с общей теорией категорий,
безотносительно к лингвистике. Так, в монографии «Meaning in Language»
А. Круз оценивает это понятие как очень важное для преодоления
аристотелевской теории категорий, но отмечает, что оно мало дает для
лингвистического анализа (this notion is not very helpful for semantic
analysis), оно не указывает, в чем заключается это семейное сходство
(what family resemblance consisted of) и чем семейное сходство отличается
от сходства несемейного (Cruse 2004, 98; см. также 128, 130).
Во-вторых, его однозначно относят к лингвистике. В «The Concise
Oxford dictionary of linguistics» П. Метьюса написано, что через понятие
семейного сходства Витгенштейн описывал связи между разными
употреблениями слов (the links between different uses of a word) (Matthews
2005). При таком понимании доктрина фамильного сходства получает
статус незыблемой догмы в ряде новейших исследований по семантике
(см., например, Jackendoff 1993).
В-третьих, это понятие рассматривается с двух сторон: оно
относится к «категоризации явлений в обыденной жизни и обычной
повседневной практике людей и к сопоставлению этих процессов с теми
процессами категоризации, которые происходят непосредственно в
языке» (КСКТ 1996, 171).
Создается впечатление, что такой разнобой в оценке самого понятия
семейного сходства связан с нечеткостью его обоснования в работе
Л. Витгенштейна «Философские исследования», а также недостаточно
эксплицитным его толкованием.
Дело в том, что Витгенштейн говорит не о значении слова das Spiel,
а о понятии (der Begriff) игры, которая у него всегда обозначена немецким
словом das Spiel, иногда упоминается англ. game и playing, причем
употребление этих слов в языковых единицах не анализируется, их место
в парадигматических противопоставлениях и синтагматические связи не
установлены, и вообще такие вопросы у Витгенштейна не упоминаются.
Задав вопрос: как отграничивается понятие игры (Wie ist denn der
Begriff des Spiels abschlossen?), что все еще является игрой (Spiel), а что
уже не-игра, он отвечает, что четких границ нет, потому что их нет в
действительности. Таким образом, мы приходим к выводу, что
Витгенштейн рассматривает не проблему значения слова das Spiel, а
8
проблему классификации тех явлений в мире, к которым применимо
немецкое слово das Spiel. Это противоречит часто цитируемому
высказыванию Витгенштейна о том, что мы узнаем из языка, с какой
сущностью мы имеем дело: was ein Gegenstand ist, sagt die Sprache (цит.
по: Кубрякова 1997, 185), из чего следует, что выяснить значение какоголибо слова можно, лишь опираясь на исследование его языкового
употребления, а не на классификацию референтов, с которыми оно
связано. Однако почему-то считается, что сам Витгенштейн исходил
именно из анализа языка.
В мировой науке, литературе, искусстве, философии давно уже
существовало представление об игре как форме жизни, поэтому
литература о феномене игры огромна. Игра как категория
действительности, по словам известного социолога Й. Хейзинги, есть
«очень самостоятельная категория» (Хейзинга 2001, 8) и «стоит вне
прочих категорий» (Там же). Ее изучали со всех мыслимых сторон. Сам
Хейзинга ограничился в основном изучением игр социального характера
(совещания, танцы, маскарады, единоборства и др.). Исследуя всю
человеческую культуру под углом зрения игры (два основных аспекта ее
проявления: «Игра есть борьба за что-нибудь или представление чегонибудь»), Й. Хейзинга выявляет связи между игрой и правосудием, игрой
и войной, игрой и поэзией, игрой и философией, игрой и искусством,
игрой и спортом, игрой и политикой, то есть практически везде. Проблема
заключена «не в том, какое место занимает игра среди прочих явлений
культуры, но в том, насколько сама культура носит игровой характер»
(Хейзинга 2001, 11).
На русской почве теория игры была развита в начале ХХ-ого века
Н.Н. Евреиновым в теории театрократии, господствующей над миром.
Н.Н. Евреинов открывал примеры театральности в реальных исторических
событиях и лицах, в обыденной жизни и описал школу, деревню, военный
лагерь, монастырь, тюрьму, кладбище с точки зрения перформанса
(Евреинов, 1923). Из последних отечественных работ об игре отметим
статью С.Н. Плотниковой, которая вводит противопоставление «игрок» vs
«наблюдатель», позволяющее заметить множественную природу этого
явления (Плотникова 2010). Пытаясь дать объяснение понятию «игра»,
исследователи, во-первых, ищут общее, что объединяет все игры, во-
9
вторых, тот признак игры, который позволяет включить в это понятие еще
какое-нибудь явление, например, культуру (Й. Хейзинга), исторические
события, обыденную жизнь (Н.Н. Евреинов) и др.
Как лингвисты мы понимаем, что нельзя прямо приписывать
значение немецкого слова das Spiel русскому игра или английским play,
game, gambling. И это отмечалось в специальной литературе. Так,
исследуя роль игры в человеческом обществе и культуре, Й. Хейзинга в
своей книге «Homo Ludens (Человек играющий)» прямо пишет, что смысл
понятия игры в разных языках не равноценен (Там же, с. 53).
Например, в санскрите выражение понятия игры распределено
между четырьмя терминами. Наиболее общий из них – kñdati, оно
обозначает игру детей, взрослых и животных, а также – движение ветра и
волн. Слово с корнем nrt охватывает всю область танца и лицедейства.
Divyati в первую очередь означает игру в кости, но может означать и
всякую игру вообще, розыгрыши, шутливые проделки, забавы. Помимо
того, выделяются слова, означающие буквально «с игрой слона», «как
слон», «тот, кто изображает / играет слона». Во всех этих обозначениях
игры семантическим исходным пунктом является лексема быстрого
движения (подробнее см. Хейзинга 2001, гл. II). В германских языках для
вербализации понятия игры есть три разных слова (Там же, с. 55).
Хейзинга упоминает слова, обозначающие игру, в китайском, в блэкфуте,
в японском, в латыни, в романских и германских языках (Там же, гл. II).
Тем не менее, Й. Хейзинга определяет понятие Игры в современных
европейских языках: «игра есть добровольное действие либо занятие,
совершаемое внутри установленных границ места и времени по
добровольно принятым, но абсолютно обязательным правилам, с целью,
заключенной в нем самом, сопровождаемое чувством напряжения и
радости, а также сознанием «иного бытия», нежели «обыденное»» (Там
же, 54).
Анализ 300 русских предложений из Национального корпуса
русского языка (НКРЯ) со словом игра показал, что в предложениях слово
игра можно определить как вид деятельности и тогда нужно будет
ответить на два вопроса: какие признаки объединяют игру с другими
видами деятельности, а какие выделяют ее из общего числа видов
деятельности.
10
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]