Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Многозначность языковых единиц в когнитивном аспекте. Коллективная монография
.pdf
Как и всякая деятельность, игра имеет темпоральные характеристики
(игра начинается, кончается, продолжается, развивается быстро,
протекает вяло и медленно).
Игра совершается участниками, количество которых ни в какую
сторону не ограничено (если до появления компьютерных игр еще можно
было говорить, что раскладывание пасьянса одинокой старушкой – это как
бы не игра, потому что в ней якобы не хватает каких-то признаков, то
сегодня нет никаких причин ограничивать число участников).
Особенности игры оцениваются через призму сознания участников (игра
напряженная, веселая, скучная, увлекательная, дурацкая,
джентльменская, опасная, умная, разумная, честная, надежная,
популярная, успешная и др.).
Игра отличается от многих видов деятельности тем, что она
совершается по правилам (сложным и замысловатым, нехитрым,
парадоксальным). Два признака игровой деятельности: наличие
участников и обязательные правила деятельности. Они в свою очередь
обусловили наличие главного признака игры – «непредсказуемость
результата», ибо использование правил разными участниками неизбежно
приводит к их умышленному или нечаянному нарушению и,
следовательно, к неизбежной вариативности и непредсказуемости любой
игры, потому что все происходит «здесь и сейчас». В футбольных матчах,
где участвует строго определенное количество игроков, которые играют
по строго определенным правилам, в каждый момент что-то происходит:
кого-то коснулся мяч, кто-то поскользнулся, кто-то не рассчитал удар и
послал мяч в штангу; в пасьянсе карты легли не так, как это нужно было
игроку; в опере примадонна не выспалась и была не в голосе. Человек
живет в атмосфере игры социальных обстоятельств, по отношению к
которым он слеп, он их может не замечать, но они заложены в его вкусах,
привычках, образе жизни, предшествовавших событиях, в его расчетах,
надеждах. Они оказывают какое-то влияние на каждый шаг в его жизни,
отсюда непредсказуемость каждого шага, поступка, слова каждого
конкретного индивидуума.
Однако в значении слова отражается не только, а иногда и не
столько то, что есть в мире (семантическое значение), но и то, что в
сознании приписывается тому или иному явлению / предмету и т.д. Очень
11
выразительное сравнение между игрой на бирже (трудовая деятельность!)
1
и другими играми находим у Й. Хейзинги: «Неопределенность границ
между игрой и серьезным нигде не выступает так резко, как в
следующем. Люди играют за суконным столом в рулетку, но играют и на
бирже. В первом случае играющий признает, что его действие есть игра,
во втором – нет. Покупка и продажа акций в шаткой надежде на подъем
или падение цен считаются частью «деловой жизни» экономической
функции общества. В обоих случаях людьми движет стремление
получить выигрыш. В первом случае, в общем, признается чистая
случайность шансов, однако не до конца, ибо есть разные «системы»
выигрывания. Во втором случае играющий тешит себя иллюзией, что он в
состоянии предвидеть будущие колебания денежного рынка. С точки
зрения ментальной различие в позициях тут незначительно» (Хейзинга
2001, 93-94).
Когда мы говорим, что язык – это окно в сознание человека, мы
имеем в виду именно подобные случаи. Человек может говорить что
угодно об игре на бирже, но само слово игра «выдает» его. Поэтому игрой
можно назвать любую деятельность, если ее результаты неясны. Ср.:
Около трех часов продолжалась эта опасная игра, где я должен был
показывать готовность пойти к ним, но делать вид, что в последнее
мгновение меня останавливает обывательская осторожность или какоето другое, далекое от обычной человеческой чистоплотности,
соображение (НКРЯ); Без риска игра не игра (НКРЯ).
Таким образом, хотя «непредсказуемость результата» в принципе
характерна для любого вида деятельности, слово игра употребляется
тогда, когда этот признак важен для обозначенной деятельности.
Этот признак является прототипическим, главным, в слове игра.
Именно непредсказуемость – то качество игры, которое заставляет тысячи
людей идти на стадионы, в театры, сидеть за компьютерными играми.
Против чего протестуют болельщики? Они протестуют против
договорных игр, которые делают игры предсказуемыми и неинтересными,
т.е. убирают из игры ее главное качество, главный признак1.
Интересно, что на обложке русского издания книги Й. Хейзинги «Homo
Ludens: человек играющий» художник (вероятно, русский) изобразил момент
12
Именно этот признак издревле выделяется в сознании (и в языке)
русского человека: мы встречаем его уже в текстах XVIII-ого века:
Жизнь наша, будто тавленная игра, наполненная удач и неудач, но
здоровое сердце все сие превратит во благо (Григорий Сковорода
«Толкование из Плутарха о тишине сердца») (НКРЯ).
Дальнейший анализ употребления слова игра показывает, что оно
широко используется для категоризации разных видов деятельности,
потому что они имеют признак непредсказуемости:
И что я могу? Они не понимают. Ну ладно – заработал, погорел,
снова заработал… это нормально. Игра. Выше-ниже. Хорошо. Вложил –
получил, снова вложил – потерял, опять вложишь – заработаешь
(НКРЯ).
В определенных жизненных обстоятельствах противопоставление
игры и работы нейтрализуется. Ср., как рассказывает Д. Гранин о работе
микробиологов в романе «Зубр»:
Давайте нарушим изоляцию популяции и проверим давление
изоляции. Они теребили какую-то идею накопления радиомутации,
выхватывали её друг у друга, грызли её и так и этак, тянули в разные
стороны. Это была игра, и это была работа (НКРЯ).
С одной стороны, то, чем занимались ученые, приносило неясные и
противоречивые, непредсказуемые результаты, давало почву для споров
(игра ума), с другой стороны – в этом и заключалась их работа. Так что в
тексте они приравниваются друг к другу. Однако без контекста такие
предложения неинформативны, ср.: Это была игра, а не работа (НКРЯ).
Служебные игры тоже непредсказуемы:
Ждали решения Шишлина, а тот – поигрывал на нервах, не давая
согласия, что, видимо, входило в служебные игры <…> поставить
Ланкина перед выбором: либо не делать комбайн вообще, либо делать
так, что комбайн окажется несделанным (НКРЯ).
Этот же признак «непредсказуемость результата» лежит в основе
таких словосочетаний как игра слов, игра теней, игра света, игра
воображения и т.п.
типичной непредсказуемой игры «орел или решка». Тем не менее, Й. Хейзинга
не включил этот признак в основные при определении понятия игры.
13
Именно из-за наличия этого признака список игр имеет открытый
характер: в любой момент можно создать новую игру, для этого нужно
желание и внутреннее чувство говорящего, в сознании которого слово
игра имеет этот признак, назовем мы его общим значением, когнитивной
схемой или внутренней формой. Поэтому игры возникают постоянно: и в
кабинетах программистов (компьютерные игры), и в любой компании,
например, у нас была такая игра: кто глубже нырнет (НКРЯ); Даже
игра у них такая была: «Хочешь скажу тебе, о чем ты сейчас думаешь?»
(НКРЯ); игра «что, где, когда» (НКРЯ); Впрочем, игра в молодых людей
была лишь игрой – ни он, ни я не забывали о собственном возрасте
(НКРЯ).
Более того, как мы видим, говорящий, опираясь на этот когнитивный
признак, категоризует не только огромное количество собственно игр, но
включает в сферу слова игра не менее огромное количество действий и
явлений, на первый взгляд, к игре не имеющих отношения:
Смерть – это такая самая рисковая и тузовая игра. Побеждай или
умри. Разок ошибся или не пофартило – и прости-прощай. Все играют со
всеми в эту игру. Самое интересное для меня в этой игре, что в ней
почему-то больше всего подлые побеждают. Точности нет (НКРЯ);
Соврать, слукавить перед «мамочкой» было немыслимо. Любовь – азарт,
любовь – игра (НКРЯ); Что наша жизнь? Игра! (М. Чайковский).
И даже:
Наша жизнь может быть "компьютерной игрой, которую затеяли
инопланетяне" (НКРЯ).
Именно наличие такого признака в сознании индивида / группы
индивидов-профессионалов / целой нации есть причина споров типа:
«Это ошибка, а не преступление»; «Это проступок, а не хулиганство» и
под. Конкретный говорящий всегда опирается (бессознательно или
сознательно) на этот признак, который у него связан с тем или иным
словом и в соответствии с этим употребляет именно это слово, а не
другое. Поэтому трудно найти людей, которые понимают друг друга «с
полуслова», «молча», и счастливы те, кто живет в среде
единомышленников.
Каков же статус обсуждаемого признака? В терминах отечественной
лингвистики этот признак можно было бы назвать «семантическим
14
стержнем» вслед за В.В. Виноградовым и А.И. Смирницким,
1
«семантическим центром» вслед за А.А. Уфимцевой, «общим понятием»
вслед за Е. Куриловичем. В когнитивной лингвистике к этому явлению
близко понятие когнитивной схемы А.А. Зализняк (Зализняк 2002) и
семантического потенциала слова Г.И. Кустовой (Кустова 2001, 8). В
основе всех этих понятий изначально лежит идея семантического
инварианта, т.е. какого-то смыслового центра, вокруг которого
группируются другие единицы смысла, принадлежащие одному и тому же
слову, образуя вместе с данным центром многозначные слова. Сами эти
семантические центры не распадаются дальше на ряд отдельных,
изолированных значений, а представляют собой в определенном смысле
целостную структуру (Е.В. Падучева, Г.И. Кустова). Именно это значение
является основой семантической производности (Серебренников 1988;
Шмелев 1973, 72). Они могут по-разному сочетаться в разных вторичных
значениях (Шмелев 1973, 72) (об этом ниже).
Возникший в современной лингвистике термин «когнитивная схема»
(Зализняк 2002) не меняет сути вопроса о существовании центрального
признака слова, но переносит его непосредственно в сферу сознания,
превращая его таким образом в когнитивный признак1. Когнитивная схема
– это способ презентации некой «общей идеи, знание которой
обеспечивает говорящему возможность употреблять и понимать данное
слово в рамках контекста» (Там же, 15). В трактовке А.А. Зализняк
когнитивная схема сближается с общим значением, а также с инвариантом
в том отношении, что речь идет о сущности более высокого уровня
абстракции, чем любое из значений, реализуемых в тексте. От инварианта
когнитивная схема отличается, однако, как по своей внутренней форме,
так и по содержанию: это скорее отношение «сущность – явление», чем
отношение «неизменное – меняющееся» (Там же). Она «заключает в себе
представление о конструктивных элементах выбранной концептуальной
конфигурации» и реализуется «в форме частных значений той или иной
Стремление дифференцировать разные виды признаков характерны для
зарубежного языкознания, где feature уже уступает место новым, хотя и не
всегда четко определенным терминам: attribute, dimension, parameter, core
meaning. К сожалению, в переводных изданиях все они переводятся одинаково
– признак.
15
языковой единицы в определенных контекстных условиях в реальном
высказывании» (Там же, с. 59).
Когнитивный признак, в отличие от семантического, связан с миром
не прямо, а через сознание говорящего.
Рассмотренный признак «непредсказуемость результатов
деятельности» присущ с точки зрения семантики (отношение знака к
миру) всем словам, номинирующим деятельность (учить, учеба;
трудиться, труд). Но говорящие на русском языке выделили этот
признак только для категоризации особого вида деятельности, который
они обозначили словом игра. Оно имеет этот признак на уровне
национального сознания и связывает воедино огромное количество видов
самой разнообразной деятельности (от гладиаторских боев до игры в
классики). И в этом смысле можно говорить об общем, главном, основном
значении слова или, если перейти на современную когнитивную
терминологию, о когнитивной схеме значения. Именно эти признаки
интересуют исследователей культуры: то, что не отразилось в языке
одного народа, может найти выражение в языке другого, и в этом видны
различия в «духе народа».
Является ли этот признак единственным? Вряд ли. Исследователи
игры выделяют признак «удовольствие от деятельности» (А. Вежбицкая,
Й. Хейзинга). В нашем материале таких примеров мало, и этот признак
обычно поддерживается контекстом. Ср.:
Ведь это игра, шутка – ну дурацкая, ну обидная, может быть, – но
шутка! (НКРЯ); Это игра, шутка (НКРЯ); Жизнь по-прежнему
представлялась занятной, увлекательной игрой (НКРЯ).
Гораздо чаще встречается признак «безответственности», по
которому в контексте игра противопоставляется жизни и работе:
"Зайчик" и "кошечка" под бременем ответственности, которая
отныне и вовеки веков будет лежать на их плечах, вдруг ощущают себя
безнадёжно повзрослевшими – игры кончились, началась "взрослая" жизнь
(НКРЯ); Размывание границ между игрой и жизнью, между смешным и
серьёзным, характерное для нашего времени, продемонстрировал театрстудия "Перемена" школы N 18 из г. Соликамска Пермской области
(НКРЯ).
16
Кстати, в предложениях с этими признаками у слова игра наличие
главного признака «непредсказуемость результатов деятельности» не
отрицается. Он остается смысловым центром этих слов, некой общей
идеей, интуитивное значение которой помогает говорящему применять
это слово в новых ситуациях, то есть пользоваться языком.
Результаты всех предыдущих исследований значения слова наводят
на мысль, что каждое слово имеет в сознании говорящих 2-3 ядерных
признака (core meaning), интуитивное знание которых позволяет носителю
языка, с одной стороны, расширять значение слова, а с другой –
препятствует его применению в каких-то случаях. При этом в разных
языках выделяются разные признаки.
Это заметно, если обратить внимание на многозначность близких по
значению слов в разных языках: в английском языке азартная игра имеет
отдельное имя gambling, игра на музыкальном инструменте – play, и есть
еще game. В санскрите есть слово для именования детской игры и т.д. В
русском языковом сознании игра охватывает все, что имеет признак
«деятельность по определенным правилам с непредсказуемым
результатом».
Особенно ярко заметно значение такого общего значения в
терминах, относящихся к механике и машиностроению. Например, слово
нога определяется в словаре В. Даля как «нижняя конечность человека,
животного», главный признак «опора» в дефиниции не отражен. Но в
любом техническом словаре слово нога значит «опора» или «движущаяся
(шагающая) опора», в зависимости от размеров машины будут выделяться
ноги и ножки. Уже тысячи механизмов имеют «ноги», но можно с
уверенностью предсказать, что еще тысячи новых машин получат ноги и
ножки. Так же имя рука получат «хвататели» и «указатели», а жерло –
«глотатели» и отверстия. Развитие многозначности у слова в
определенной степени предсказуемо.
Предложенное исследование не опровергает самой теории семейного
сходства, оно только обращает внимание на необходимость четко
отделять проблемы, возникающие и существующие в языке (жизнь знака в
системе и ее применении), от проблем классификации предметов и
явлений, создаваемых людьми по разным причинам и основаниям.
Представляется, что высказывания Л. Витгенштейна вообще не дают
17
серьезных оснований для рассуждений о значении слова игра (в русском
языке!) и соответственно о динамике его развития в синхронии.
Языковеда больше интересует, в какой степени и почему может это или
другое слово применяться в конкретном языке к определенным предметам
и явлениям, где границы этого применения, и где же ядро семантическое,
которое позволяет говорящему применить слово в новых условиях.
Литература
Евреинов Н.Н. Театр как таковой (обоснование театральности как
таковой). – М.: Кооперативное издательство «Время», 1923.
Зализняк А.А. Многозначность в языке и способы ее представления:
автореф. дис. … д-ра филол. наук: 10.02.19. – М., 2002. – 65 с.
КСКТ – Кубрякова Е.С., Демьянков В.З., Панкрац Ю.Г., Лузина Л.Г.
Краткий словарь когнитивных терминов. – М.: Изд-во МГУ, 1996. – 245 с.
Кубрякова Е.С. Части речи с когнитивной точки зрения. – М.: РАН ИЯ,
1997.
Кустова Г.И. Типы производных значений и механизмы семантической
деривации: автореф. дис. … д-ра филол. наук: 10.02.19. – М., 2005. – 62 с.
Плотникова С.Н. Игра в свете парадигмы множественности миров:
дискурсивный аспект // Вестник ИГЛУ. № 1 (9). Серия филологическая, 2010. –
С. 84-92.
Серебренников Б.А. Роль человеческого фактора в языке. Язык и
мышление. – М.: Наука, 1988.
Хейзинга Й. Homo Ludens (Человек играющий). – М.: Эксмо-Пресс, 2001.
Шмелев Д.Н. Проблемы семантического анализа лексики. – М.: Наука,
1973.
Якобсон Р.O. Избранные работы. – М., 1985.
Cruse A. Meaning in Language: An introduction to Semantics and Pragmatics,
2nd ed. – Oxford: OUP, 2004.
Hjelmslev L. Catégorie des cas (2 volumes). Acta Jutlandica VII, IX. – Aarhus,
1935/37.
Jackendoff R.S. Semantic Srtuctures. – Cambridge, Mass.: MIT, 1993. – 322 p.
Jakobson R. Beitrag zur allgemeinen Kasuslehre. TCLP, VI, 1936. – P. 240-288.
Matthews P.H. The Oxford Concise Dictionary of Linguistics. – Oxford: OUP,
2005.
Taylor J.R. Linguistic Categorization. 3rd ed. – New York: OUP, 2003.
Wierzbicka A. The Case for Surface Case // Ann Arhor, Mich., Karoma 1980,
XIX.
Wittgenstein L. Philosophical Investigations: Philosophische Untersuchungen. –
O.; N.Y., 1953; Oxford, 1978.
18
ГЛАВА II. О ПОТЕНЦИАЛЬНЫХ ЗНАЧЕНИЯХ ЛЕКСИЧЕСКИХ
ЕДИНИЦ
Богданова С.Ю.
На современном этапе развития науки о языке теоретические
исследования лингвистических проблем как никогда актуальны в том
числе и потому, что без них невозможно решение прикладных задач:
лексикографического описания языка, автоматического поиска,
машинного перевода, автореферирования и многих других, в том числе,
лежащих в сфере работы по созданию искусственного интеллекта.
Неоднозначность (ambiguity) языковых единиц всех уровней по-прежнему
является серьезным барьером, с которым неизбежно сталкиваются
специалисты по автоматической обработке естественного языка. В этой
связи важным представляется понимание того, как происходит
расширение значений языковых единиц. «Когнитивный подход к
описанию полисемии предполагает не инвентаризацию и классификацию
существующих значений, а выявление общих закономерностей работы
самого механизма их образования» (Кустова 2001, 4). В частности, нас
интересует процесс формирования потенциальных лексических значений
слов.
1.Определение сущности основных понятий
В традиционной лингвистике считается, что говорящие могут
преобразовывать, практически неосознанно, одни смыслы слова в другие,
обусловленные меняющимся контекстом. Если при этом перегруппировка
дифференциальных признаков в рамках интегральных сем не приводит к
изменению категориально-лексической семы, имеет место «семантическая
модуляция» (Лопушанская 1996).
Регулярная многозначность слова объясняется явлением
«семантической деривации», которая представляет собой процесс,
приводящий к разрушению категориально-лексической семы,
образованию новых лексических единиц (под которыми, очевидно, автор
понимает лексико-семантические варианты – ЛСВ), входящих в другие
лексико-семантические группы, установлению новых системных
19
отношений (Там же; см. также Падучева 1999, 88). Семантическую
деривацию Г.И. Кустова рассматривает как «производство» значений:
«новые значения постоянно появляются, значит, существует механизм их
образования» (Кустова 2001, 7) (выделено нами – С.Б.). Так что же
«производит» семантическая деривация: новые лексические единицы или
новые значения? Представляется, что речь в обоих случаях идет об одном
и том же – возникновении новых значений у лексических единиц,
различается лишь традиция считать или не считать отдельные значения
лексико-семантическими вариантами (ЛСВ) слова – двусторонними
лексическими единицами, имеющими план выражения и план содержания
(подробнее об этом см., например, Яковлюк 2009).
Такое словообразование Е.С. Кубрякова называет семантическим
словообразованием, так как деривация значений происходит как бы
внутри данного слова. Она противопоставляет его подлинному
словообразованию, в результате которого возникает новое слово,
поскольку его формальные характеристики не повторяют в совокупности
тех, которые присущи исходному слову, и приводит в качестве примера
изменение парадигматических характеристик слова при конверсии или так
называемой безаффиксальной транспозиции (Кубрякова 2008, 22).
Согласно определению, данному Р.А. Будаговым, полисемия – это
«результат обобщения, результат группировки и исторического
наращивания разных значений в пределах одного слова. <…>
Употребительные и распространенные разные значения одного и того же
слова живут в сознании людей, говорящих на родном языке, не в сумме
контекстов, а в единстве своих обобщений. Для русского человека
глубокий выступает в двух основных значениях одновременно, как факт
самого языка. <…> Контекст может лишь уточнять эти значения»
(Будагов 1976, 242). В.В. Виноградов подчеркивал: «Вне зависимости от
его данного употребления слово присутствует в сознании со всеми своими
значениями» (Виноградов 1947, 14). Вопрос состоит в том, каким образом
структурировано это присутствие.
Поскольку слово выступает как фактор активизации общего понятия
(определенной области знания), вовсе не обязательно, чтобы оно было
абсолютно точным, а значения слов были «конечными» (Б.И.
Серебренников; D. Lee). Многозначному слову свойственен объем. «Тем
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]