Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Любовь в эпоху ненависти. Хроника одного чувства, 1929-1939
.pdf
французского, немецкого и английского. Следующим вечером они
идут в «Ля Куполь» на Монпарнасе. А потом в течение двух недель проводят вместе каждый вечер и каждую ночь, гуляют, ходят
в кино, в «Мулен Руж», нежатся в постели. Она признается, что
замужем, что она еврейка и что у нее есть сын. Селин в восторге,
он понимает, что его свободе ничто не угрожает, и варит ей макаро-
ны. В 1932 году антисемитизм Селина пока еще исчезает на пороге
спальни. И вот Цилли пора возвращаться в Вену. Она плачет, когда
они прощаются на вокзале. Он — нет.
Она еще в поезде пишет ему страстное письмо. Он пишет
в ответ: «У Вас великолепная, незабываемая попа». Спустя годы
Цилли Пам расскажет, что Селин и во время еды в ресторане, и во
время секса с ней всегда долго изучал, что видит перед собой —
с равным вниманием и антрекот, и ее бедра. А вот сам акт еды или
любви не доставлял ему особой радости.
*
Ли Миллер становится всё известней — как фотограф. Ее карьера
модели закончена, как и карьера музы Ман Рэя. Она позволила со
блазнить себя Чарли Чаплину, а потом сама соблазнила Азиза Элуи
Бея, египетского миллионера. А летом 1932 года — еще и Жюльена
Леви, своего ловкого нью- йоркского галериста, который своими
выставками делает ее знаменитой у нее на родине. И вот 11 октября
1932 года Ли Миллер покидает Париж, на станции Сен- Лазар она
садится на поезд до Шербура. Но важнее всего то, что 11 октября
Ли Миллер покидает Ман Рэя, великого фотографа и своего учи
теля — а теперь конкурента. Он же пишет ей, что она — главная
любовь в его жизни: «Я всегда буду ждать тебя». Он снимает автопортрет — с веревкой на шее и с пистолетом у виска. Ли в этот
момент поднимается в Шербуре на корабль и отплывает в Нью- Йорк.
Следующий фотоснимок, на котором она фигурирует, сделал ее отец
с помощью автоспуска: «Семья Миллер в День благодарения». Так
для Ли Миллер, теперь тоже довольно знаменитой, заканчивается
-
-
150 151– До
бурный год с множеством знаменитых любовников — дома, с индейкой на столе, рядом со своим любимым папочкой.
*
А что же покинутый Ман Рэй? Он начинает работать над своей
самой знаменитой картиной, над «Влюбленными». Он хочет написать огромные губы, парящие в небе. Чтобы забыть Ли Миллер, он
вспоминает красные губы ее предшественницы: Кики с Монпарнаса52.
Когда- то на вечеринке сюрреалистов она незаметно для него прижалась свеженакрашенными губами к воротнику его белой рубашки.
Вечером он снял рубашку и заметил отпечаток. И сфотографировал
его. Теперь, когда от него ушла Ли Миллер, он достает этот снимок
из ящика. «Эти губы в увеличенном виде преследовали меня, как за
севший в памяти сон», — говорит он. Повесив прямо над кроватью
огромный холст шириной два с половиной метра, он каждое утро,
перед тем как отправиться в мастерскую, стоит в пижаме на этой
кровати, в которой еще недавно спал с Ли Миллер, и пишет губы
Кики с Монпарнаса. Что- то вроде изгнания дьявола. Но картина всё
никак не получается.
*
«Романское кафе» в Берлине вибрирует каждый вечер, здесь скон
центрирован дух времени тех самых ослепительных лет перед затемнением, здесь каждый вечер разрушают мир, спасают и собирают
его заново, тут можно встретить Курта Тухольского, Йозефа Рота,
Эриха Кестнера, Макса Бекмана, Готфрида Бенна, Альфреда Дёблина, Рут Ландсхоф, Клэр Вальдофф, Вики Баум, Марлен Дитрих,
Лотте Лазерштайн, Марианну Бреслауэр, Густафа Грюндгенса,
Бригитту Хельм. А женщины и мужчины за остальными сорока
шестью столиками — тоже сплошь знакомые лица. Пока небо
всё сильнее заволакивают фашистские тучи, а сумерки на улицах
-
-
52 Алиса Эрнестина Прен (1901–1953)— французская певица, актриса,
художница, модель сюрреалистов ихудожников парижской школы.
неуловимо меняются, в один из вечеров в «Романском кафе» сидит
в мечтательной задумчивости Маша Калеко. Она вертит в руках свою
красную шляпку, а ее непокрытые волосы так же спутаны, как ее
чувства. Она понятия не имеет, как ей жить и что делать со всеми
стихами, что проносятся у нее в голове. Уже поздно, ее муж Саул,
как обычно, ушел домой, а она продолжает сидеть, внимательно на-
блюдает и слушает, пропускает через себя шум, обрывки разговоров,
летний воздух, она ждет, что несколько слов попадутся к ней в сети,
затрепыхаются там и превратятся в стихи. Она любит опьянение,
хотя хорошо понимает, что за ним всегда следует отрезвление, как
в ее стихотворении «На следующее утро»: «Я одеваюсь. Ты смо-
тришь мне на ноги / Так сильно пахнет выпитым здесь кофе / Иду
к двери, мне на работу к девяти». Да, Маша Калеко по- прежнему
работает в благотворительной еврейской организации, она до сих
пор замужем, но теперь она явно ищет альтернатив в своих ночных
похождениях — и эти качели из разочарований на стороне и тоски
у семейного очага делают ее голос в литературе таким заметным.
В последнее время почти все газеты печатают ее яркие стихи, на
пример «Любовь в большом городе» или «Воскресное утро», они
так непринужденно рассказывают о повседневных печалях, что весь
город, кажется, влюбляется в них. Может быть, думает она сейчас,
отпивая из своего бокала с красным вином, мечта и разочарова-
ние — лучшая пара в этом мире? И тут к ее столу подходит Франц
Хессель, этот знаменитый «фланер». Он маленького роста, лысый
и похож на Будду. В его карих глазах, в его живом лице и полных
губах восточная медитативность сливается с сибаритством французского гурмана. Кроме того, этот человек обладает идеальным
слухом к хорошо темперированным стихам. Он представляется
редактором издательства Rowohlt. Говорит, что уже несколько
месяцев вырезает ее стихотворения из разных изданий — Vossischen
Zeitung, Querschnitt, Uhu. «А что бы вы сказали, уважаемая госпожа
Калеко, — говорит Хессель в своей великолепной старомодной манере, — что бы вы сказали, — и он наклоняется над ней, произнося
-
152 15 3– До
это, — если бы наше издательство предложило вам издать книгу
ваших стихов?» — «Да вы присаживайтесь», — отвечает растерявшаяся Калеко, стараясь не спугнуть удачу. Когда Хессель садится
и смотрит на нее своими теплыми и добрыми глазами, она отвечает:
«Я бы сказала, что только об этом и мечтаю». Они заказывают по
бокалу перно и сразу приступают к поискам названия для будущей
книги. Когда она поздно ночью идет домой, она уже довольно точно
знает, что скоро выйдет ее первый сборник стихов и что он будет
называться «Лирическая стенограмма. Стихи о буднях». Ее прямо
распирает от счастья. Она пританцовывает на улице по дороге до
мой, опьяненная своим же будущим, поднимает с тротуара серое
перышко дрозда и прикрепляет его к своей красной шляпке.
*
Осенью 1932 года брак Бертольта Брехта и Хелены Вайгель
переживает тяжелейший кризис. Брехт опять поиграл с огнем: на
премьере его новой пьесы «Мать» роль матери должна исполнять
Хелена Вайгель, а служанку играет Маргарета Штеффин, двад-
цатичетырехлетняя коммунистка из бранденбургской провинции,
совсем неотесанная — Брехт такое любит, она настоящий выходец
из рабочей среды, увлечена классовой борьбой, старательная, непреклонная, преданная, идеализирующая аскезу, с двумя косами
и одной миссией. И всё это в круглосуточном режиме, хотя она
больна туберкулезом и вынуждена вписывать все репетиции, выступления и обсуждения в свой график пребывания в больнице
и необходимых процедур. Чтобы она как следует блеснула в своей
первой роли в театре, практикующий садист Брехт прописывает
ей курс риторики со своей женой, с Хеленой Вайгель. Так происходит риторическое знакомство этих женщин. Но война между
ними, которая продлится весь 1932 год, будет преимущественно
молчаливой. Не будем забывать, что никуда не делась и Элизабет
Гауптман, ближайшая помощница Брехта, его секретарша и вдох
новительница. Она всегда была готова отступить на задний план,
-
-
когда маэстро говорил ей, что должен побыть с семьей, но сейчас
она наблюдает, как юная соперница обходит ее и устремляется в постель к Брехту. А Брехту некогда заниматься этим участком своей
сложной структуры из женщин — и она приспосабливается, как
всегда. А Хелене Вайгель и детям приходится дважды переезжать,
потому что Брехт заселяет к себе в квартиру кашляющую Штеффин,
а Вайгель старается защитить свою семью от инфекции. Кроме того,
Хелена Вайгель знает, что Штеффин — серьезнейшее испытание
для сердца ее мужа. Он соблазнил пламенную коммунистку еще
в мае, в России, куда она ненадолго приезжала, и с тех пор он совсем потерял самоконтроль. Там так красиво цвела сирень, вместе
со страстными взглядами юной Маргареты она совсем вскружила
ему голову. С тех пор он везде берет Штеффин с собой, в том числе
в Уттинг на озере Аммерзее, где он в конце лета впервые в жизни
приобретает дом с садом и пытается как- то стабилизировать свою
сложную сеть отношений, состоящую из семьи и больной любовницы.
Но получается неважно, Хелена Вайгель с детьми уезжают, и первое
время Брехт со Штеффин могут полностью отдаться своей страсти
в красивом домике на берегу тихого озера. В саду поспевают груши,
по небу плывут облака, такие высокие и недосягаемые. Наверное,
эта любовная связь, начавшаяся в мае в России и продолжающаяся
в августе в Баварии, становится самой физической в жизни Брехта.
Он пишет, переполняемый тестостероном и немного усталый: «Еще
раз сделать то, что мы уже так часто делали, — вот что объединяет
нас». Отправляет короткое письмо Хансу Эйслеру с приглашением
в гости: «Не хотите ли взглянуть в голубые глаза Греты?» Но Ханс
Эйслер не приезжает. А Маргарета Штеффин беременеет. Брехт
пытается склонить ее к аборту, ссылаясь на ее болезнь и личные
обстоятельства, говорит о том, что у нее слишком мало денег, чтобы
обеспечить ребенка. Разумеется, это всё чепуха — он просто жутко
боится, что Хелена Вайгель подаст на развод. И того, что он может
потерять Штеффин, свою «боевую подругу», которая заботится
только о нем, о его радостях и его политической борьбе, — ребенок
154 155– До
всё усложняет. Брехт часами уговаривает Штеффин, она плачет,
он неумолим.
Штеффин и без того травмирована, она уже делала аборты
в 1928 и 1930 годах, потому что будущие отцы казались ей непод
ходящими. В первый раз это были даже близнецы. На этот раз отец
не кажется ей неподходящим. Брехт же убеждает ее, что для их
любви будет лучше избавиться от ребенка. И Маргарета Штеффин
следует этой мужской логике, вся в слезах, как видно по ее стихам
тех дней: «И большая любовь не поможет / Раздобыть тебе хлеба
кусок / Детей тебе делать негоже / Если пуст у тебя кошелек».
Брехт по- своему заботится о ней. Он пишет длинные письма
Хелене Вайгель, в которых просит ее не усложнять, он пишет, что
всегда будет любить ее и тому подобное. Пишет, что сейчас у него
много работы и «ужасные личные проблемы». То есть потчует
жену классическими мужскими стратегиями избегания конфликтов.
А любовнице после аборта он организует операцию у знаменитого
профессора Зауэрбруха из «Шарите» — ее легкие истерзаны туберкулезом. Она входит в сумрачные годы без детей, но с облегченным
дыханием. А Брехт сохраняет верность своему девизу: «Во время
бури залечь на дно».
-
*
Шарлотта Вольф воплощает в себе для нацистов триединство
мирового зла: ее увольняют из отделения контрацепции в единой
Больничной кассе Берлина не только как еврейку, но еще и как со
циалистку, и как лесбиянку. Начальник сообщил ей, что, к большому
его сожалению, не может продолжить трудовые отношения с ней
ввиду сложившейся политической обстановки. Она устраивается
на работу в электрофизический институт в Нойкёльне. Но уже
вскоре — осенью 1932 года — она с ужасом видит в окно, как орды
молодых мужчин в нацистской форме маршируют перед зданием
института и несут транспаранты, на которых начертано: «Смерть
евреям». Начиная с этого момента Шарлотта, которая знает, что
-
имеет «ярко выраженную еврейскую внешность», чувствует себя
в безопасности только в закрытых помещениях и рядом со своей
партнершей Катериной — высокой светловолосой немкой. Но они
больше не ходят, держась за руки, в конце двадцатых Берлин был
достаточно толерантным для этого, а теперь, в 1932 году, это была
бы провокация с непредсказуемыми последствиями. Они вместе ходят
на курсы хиромантии, и пока там, за дверью, их родина неумолимо
меняется, они изучают человеческие руки, линии которых никогда
не меняются. Может ли Шарлотта прочитать по руке Катерины,
что впереди расставание? Отец Катерины требует, чтобы она рассталась с любовницей- еврейкой ради собственной же безопасности.
И она расстается. Шарлотта Вольф оглушена и проводит последние
недели 1932 года как в полусне.
*
Роберт Музиль записывает в дневнике: «Я человек без свойств, вот
только по мне это не заметно. Мне знакомы все общеизвестные
чувства, разумеется, я умею себя вести, но у меня отсутствует
внутренняя идентификация». Его жена Марта пытается применять
позитивную психологию: когда он со злобным лицом садится за
обеденный стол, она призывает его улыбнуться. Но мышцы смеха —
единственные мышцы, которые Музиль никогда не тренировал,
при всей своей острейшей ироничности. Несмотря на отвращение
к жизни, на стопорящуюся работу, отчаяние и подавленные эмоции,
осенью 1930 года он отправляет шестьсот страниц первой части
«Человека без свойств» в издательство Rowohlt в Берлин. Когда
Музиль возвращается с почты, Марта замечает у него на губах
какое- то подобие улыбки.
Спустя год Музили переезжают из Вены в Берлин, мудрый
писатель предчувствует, что в 1932 году увидит в Берлине тот самый
переполох, который он описывает в «Человеке без свойств». Они
с Мартой живут в пансионе «Штерн» на Курфюрстендамм. Ну что
значит «живут»: денег у них нет. Она пытается приготовить хоть
156 157– До
какую- то еду, он сидит за письменным столом и курит, причем сигареты без никотина. Марта осталась такой же, какой была в Вене, — домовитой, теплой и тихой. И он такой же, как в Вене, — депрессивный,
холодный и вспыльчивый. Она успокаивает и сдерживает его. Еще
она защищает его нервы от атак внешнего мира. Он любит ее. В по
лутьме берлинского пансиона, когда Марта уже спит, Музиль дарит
своему герою Ульриху новую форму любви — в книге появляется его
сестра Агата. В эти дни Музиль признается психологу Рене Шпитцу,
что его любовь к Марте носит братско- сестринские черты. В декабре
1932 года выходит второй том, вернее, первая часть второго тома
«Человека без свойств». В анонсе от издательства так говорится об
Ульрихе, главном герое романа: «Вопрос об истинном пути приводит
его в тысячелетний рейх любви — и здесь, в переживаниях брата
Ульриха и сестры Агаты, автор воссоздает миф о запретной любви,
прообраз всей мистики». Еще как воссоздает! Ульрих заявляет се-
стре, что вся мировая история «как минимум наполовину — история
любви». Она в ответ: а наша история, дорогой мой брат, «это самая
последняя история любви, которая может существовать. Наверное,
мы будем последними могиканами любви».
*
Ноябрь 1932 года в Берлине. Снег с дождем, ветер, холод, полити
ческие новости становятся всё более зловещими, подразделения СА
маршируют по улицам, еврейские интеллектуалы вовсю обсуждают
эмиграцию: «Отвратительная запутанность ситуации. Гитлер всё
орет и орет», — записывает Клаус Манн 7 ноября в своей затхлой,
темной комнате в пансионе «Фазанен- Эк» в Шарлоттенбурге.
У него фатальные предчувствия, он шляется по барам и борделям,
питается холодными консервированными сосисками, встречается
с бывшими и маниакально ищет свежий кокаин. Однажды ночью
он идет на шестидневные велогонки53 и встречает там своего быв-
-
-
53 Популярный вГермании тип соревнований на велотреке, вкотором участвуют
команды из дву х- трех велосипедистов, сменяющих друг друга на протяжении шести д ней.
шего кумира Густафа Грюндгенса, но отводит взгляд, прежде чем
Грюндгенс замечает его. Но это не помогает, и ночью Клаус Манн
«с нежностью» мечтает о нем, о настоящем Мефистофеле. На сле
дующий день к нему заходят сестра Эрика и Аннемари Шварценбах,
безнадежно влюбленная в Эрику, они вместе идут в «Кемпински»,
чтобы есть устриц и изображать богему вопреки кошмарному
будущему, подобно черному грозовому фронту, надвигающемуся
на Берлин. Летом они вместе побывали в Венеции. Там они жили
в аристократическом Hôtel des Bains, вместе переживали шок от
самоубийства их любимого друга Рикки Хальгартена, курили, пили,
купались, но Клаусу и Аннемари так и не удалось справиться с грустью. Не удается и сейчас, в этом гибнущем Берлине. Клаус Манн
написал тогда, в Венеции, 11 июля 1932 года, пронзительный текст
о Рикки Хальгартене под названием «Радикализм сердца». На самом
деле это автопортрет: «Он считал, что жизнь как таковая — невы-
носимое проклятие. Одновременно с этим он любил жизнь. Он изо
всех сил стремился к тому, чтобы любовь победила тьму».
И вот в темном ноябре Клаус Манн и Аннемари Шварцен
бах в Берлине тоже хотят победы жизни и любви. Но это непросто. В пронизывающе- холодные дни берлинской осени Аннемари
Шварценбах, этот безутешный ангел, уже знакомый с кокаином,
приобщается благодаря Маннам к морфию: «Большая доза у Э.», —
записывает Клаус каждый раз, когда бывает у Эрики. Это еще
сильнее сплачивает троицу. Эрика, самая сильная из них, неизменно
в центре, Клаус и Аннемари, менее устойчивые, по бокам; вечерами
они с одинаковой легкостью принимают наркотики, а вот жизнь
на следующее утро вызывает у всех разные трудности.
-
-
*
Альма Малер- Верфель так характеризует общую ситуацию с потомками великих немецких писателей: «Дети Томаса Манна — геи
и лесбиянки, дочь Ведекинда — грязная потаскуха, дети Вассермана — транжиры и шлюхи».
158 15 9– До
*
Москва, 8 ноября 1932 года. Идет слабый снег. В Кремле Надя
и Иосиф Сталин по- разному готовятся к праздничному ужину по
случаю пятнадцатой годовщины русской революции. Сталин вместе
с Молотовым подписывает расстрельные списки бунтарей, предателей и подозрительных лиц, которых нужно ликвидировать на
следующий день. А Надя принимает ванну. Она даже красится, чего
обычно не делает, надевает черное платье с вышитыми красными
розами, которое ей привезла из Берлина сестра Анна. Она поворачивается перед зеркалом. Сестра хлопает в ладоши и вставляет
ей в темные волосы чайную розу.
Сталин после выполненной работы приходит на ужин в узком
кругу. На нем всё тот же потертый китель, седые волосы взлохмачены, он с недовольным видом садится за накрытый стол. В его честь
поданы грузинские блюда, телятина, соленая рыба, немного салата.
Увидев за столом жену, он не обращает на нее особого внимания. Она
начинает флиртовать с соседом по столу. И громко говорить о том,
как она переживает за украинских крестьян, умирающих от голода.
Сталин сидит напротив нее и пьет водку — рюмку за рюмкой.
Потом и он начинает флиртовать с Галей Егоровой54, которая явно
польщена его вниманием. И ничего не имеет против, когда Сталин
начинает кидать ей в декольте шарики из хлеба. Надя с ужасом
наблюдает за этим с другой стороны стола. Она злится. Она всё
громче говорит о жестокой политике Сталина в отношении крестьян.
Чтобы прервать ее, Сталин поднимает рюмку и провозглашает
тост: «За уничтожение всех врагов государства! На здоровье!» Все
присутствующие немедленно поднимают бокалы — кроме Нади.
Он обращается к ней: «Эй, выпей с нами!» Она отвечает: «Я тебе
не „эй“». Звенящая тишина. Все замирают. Надя встает, так и не
притронувшись к бокалу, и выбегает из зала. Жена Молотова бежит
54 Галина Антоновна Егорова (урожденная Цешковская)— жена маршала
А. И.Егорова, ак триса, певица, была аресто вана ирасстреляна в1938году. Вописываемом застолье участвова л иее муж.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]