Файловый архив студентов. Файловый архив студентов.
1327 вузов, 5493 предметов.
/ Регистрация
FAQ Обратная связь Вопросы и предложения
Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Башкирский Государственный Аграрный Университет
Предмет:
[НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Файл:

Любовь в эпоху ненависти. Хроника одного чувства, 1929-1939

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
и ложки. Потом Пони привозит и другие вещи из родительской квартиры, а еще мусорное ведро и поднос. Кестнер пишет матери:
«Она чувствовала себя полезной и радовалась». Она регулярно
готовит ему ужин и ухаживает за гостями. Иногда ей дозволяется
даже переночевать у Кестнера. Однажды утром, еще не совсем про­снувшись, она рассказывает ему свой сон. Через несколько дней она обнаруживает этот сон на страницах журнала Die Weltbühne,
в стихотворении «Хорошая девушка видит сон». Кестнер находит женщинам применение. Он их не любит. В его стихотворении такие строки: «Она бежала будто сквозь вечность. Она плакала. А он смеялся». Курт Тухольский, единомышленник Кестнера по части чувств и применения женщин, говорит, что «Хорошая девушка
видит сон» — одно из любимых его стихотворений. Но он хорошо
понимает, что в нем кроется: «Очень характерно для Кестнера, что
нет никаких проявлений симпатии к этой мечтательной девушке. Я думаю, что Кестнер боится чувств. Он не бесчувственный, но он боится чувств, потому что так часто сталкивался с ними в виде самой сопливой сентиментальности».
*
Давайте немного переведем дух. Мы отправляемся на Средиземное
море, в Испанию, там всё будет довольно запутанно и, ясное дело, очень горячо. Правда, с гор слетают сногсшибательные порывы трамонтаны17, но они не приносят прохлады, а только усиливают сумятицу в головах и сердцах. В чьих? Это Поль Элюар и его жена
Гала, Рене Магритт и его жена Жоржетта, Луис Бунюэль и, раз­умеется, Сальвадор Дали.
К сожалению, никто не предупредил Элюара, что его бра-
ку вряд ли пойдут на пользу поездки за границу к амбициозным сюрреалистам — вместе с женой. Когда в начале двадцатых годов они познакомились в Кёльне с Максом Эрнстом, уже вскоре Эрнст
17 Холодный северный исеверо- восточный ветер.
50 51– До
писал Галу с обнаженной грудью и начались их открытые отношения втроем, которые расстроили нервы сначала довольно жадной жены Макса Эрнста, а потом и довольно щедрого Элюара. Последний сбе­жал в Азию, но Макс Эрнст и Гала настигли его там, за несколько лет страстей они уже устали и хотели вернуться в родные пенаты и в брак. В кругу парижских сюрреалистов Гала представляет со бой непрерывную провокацию — Андре Бретон говорит о Гале как о женщине, «на грудях которой тает град той самой мечты о про­клятии». Элюар неустанно нахваливает художникам- сюрреалистам эротические достоинства своей жены и превращает ее в объект культа, но после года в Арозе, где он лечил легкие, и он сам, и она так активно ходят налево, что эта тема как- то теряет актуальность. Но по отношению к Гале он всегда остается настоящим рыцарем:
«Нет жизни, есть только любовь. Без любви всё навсегда пропало,
пропало, пропало».
Кстати, у них есть совместная дочь Сесиль, но Гала еще в раннем возрасте сдала ее своим родителям — ее, мол, воспитание детей не интересует, заявляет она неприятно удивленному супругу, а тот соглашается. А теперь, летом 1929 года, после выздоровления Поля Элюара, они хотят попробовать еще раз, Элюар даже покупает новую квартиру в Париже, обставляет ее дорогой мебелью и покупает красивые ковры. Потом они отправляются в путешествие и целый день едут, с бесчисленными чемоданами и в хорошем настроении, в забытый богом Кадакес, где, по слухам, чудаковатый Сальвадор Дали творит свои художественные бесчинства. Он снял с Луисом Бунюэлем фильм «Андалузский пес» и продемонстрировал автопор­трет «Великий мастурбатор», теперь все хотят с ним познакомиться, а галерист Гуманс собирается обсудить с ним большую выставку — осенью, в Париже. Но пока еще лето. На небе светит солнце, ветер с грохотом расшибает волны о берег, высоко взлетает пена. Местные рыбаки с недоумением смотрят на великосветских гостей из Парижа и продолжают чинить свои сети. Они ничего не слышат и ничего не видят, чудесное неведение, как черные водоросли в глубине моря.
-
Уже на первом совместном ужине у Дали периодически случаются припадки истерического смеха, он не контролирует себя, смеется громко и пронзительно, встает и спотыкаясь идет
к двери, а через пару минут возвращается, как будто ничего и не было. У него выбриты подмышки, а в волосах цветок герани. Сюр реалисты из Парижа и его будущий галерист, всегда благосклонные к человеческим странностям, сейчас предпочитают сосредоточенно разделывать прекрасных омаров, украдкой поглядывая друг на друга. Кажется, этот молодой человек слегка рехнулся?
Одна только Гала другого мнения. Она сразу поддается оба­янию этого странного типа с загорелым торсом и черным пушком над верхней губой. Она видит его суть. Видит его навязчивые идеи,
чувствует его страх перед сексуальностью, владеющий им подобно
монстру. И просто берет его за руку. Сохранилась фотография из
тех дней, слегка нерезкая, Дали и Гала лежат рядом друг с другом
на галечном пляже, их руки тесно сплетены у него на груди, у обоих закрыты глаза, у нее на лице счастливая улыбка. А снимает их не кто иной, как Поль Элюар. Когда он видит эту улыбку, то сначала на-
жимает на спуск, а потом идет паковать чемоданы.
Луис Бунюэль тоже чувствует эту новую энергию. Еще вчера они вместе с Дали снимали новый фильм «Золотой век»,
а теперь художник постоянно занят, он тихо сидит рядом с Галой
и восхищенно держит ее руку. В какой- то момент Бунюэль звереет,
бросается на Галу, душит ее, пока Дали не принимается умолять
его прекратить. На следующий день Луис Бунюэль тоже покидает Кадакес.
Остаются двое: Гала и Дали. «Гала стала солью моей жизни,
она закалила мою личность, она мой светоч, мой двойник, она — это Я», — ликует Дали. Они только однажды займутся сексом, потому что Дали панически боится женских половых органов. Когда Гала
познакомилась с ним, он в двадцать пять лет еще был девственни ком. Он может воспринимать женщин только со стороны попы,
там ему нечего бояться, там никакой ужасный вид не разбудит его
-
-
52 53– До
сексуальных демонов. Гала всё понимает и ласково гладит его чер­ные волосы. С того момента, как он почувствовал, что его безумие находится в ее надежных руках, у него прекратились истерические припадки беспричинного смеха. После того как парижане, в том
числе муж Галы, отбыли обратно в Париж, Гала и Дали сразу пере-
бираются в маленький домик прямо у воды, в соседней бухте, вдали от мира. Там появляются только несколько рыбаков, с самыми сим­патичными из них Гала иногда уплывает на лодке в море — когда ее сексуальные потребности обостряются. Дали всегда испытывает сильное облегчение, когда она выходит с кем- то из рыбаков в море, он желает ей добра, а сам садится к своему мольберту, чтобы уйти в мир своих фантазий и писать попу Галы. Солнце высоко на небе, время плавится и течет от жары. Когда Гала возвращается, они едят свежевыловленных омаров. И Дали говорит: «Красота должна быть съедобной или она не должна быть».
*
Баухаус хочет создать нового человека с идеальным телом и духом.
Только по одному пункту там придерживаются традиций: «мастера»,
как там называют преподавателей, все сплошь мужчины, это Василий Кандинский, Марсель Бройер, Лионель Файнингер, Оскар Шлеммер и Йозеф Альберс. А над всеми царит патриарх — Вальтер Гропиус.
Женщины предусмотрены только в качестве студенток, единствен-
ное исключение — Гунта Штёльцль. Спустя семь лет после того, как она начала учиться в Веймаре
18
, она получила в Дессау титул
«мастерицы» в ткацкой мастерской, но, в сущности, это небольшое
изменение, ведь мастерам- мужчинам кажется, что ткачество так или иначе относится к классическим женским занятиям.
Гунта Штёльцль с самого начала в Баухаусе, первое время она была очарована волшебником цвета Йоханнесом Иттеном, потом внимает Паулю Клее, в конце концов становится ученицей Оскара
18 Школа «Баухаус» начал а свою работу в1919году вгороде Веймар,
ав1925году переехала вДессау.
Шлеммера. На самой известной картине Шлеммера «Лестница
в Баухаусе» (сейчас в коллекции нью- йоркского МоМА) она в виде абстрактной фигуры поднимается по ступеням вместе со своими ученицами. Но это тернистый путь. Всё, чему она научилась у боль-
ших мастеров, перетекает в ее ткацкие работы, абстрактные произ-
ведения, полные мягкой и текучей поэзии. Но для Гунты Штёльцль такие представления слишком привязаны к клише о женственной эстетике. Нет, ее амбиции куда смелее: текстильная мастерская Баухауса под ее руководством становится экспериментальной лабораторией профессионального промышленного дизайна, она
применяет в ткачестве целлофан, разрабатывает в своей мастер­ской металлическую пряжу для мебели из стальных трубок. Она
воспринимает мастерскую как исследовательский центр: «Ткать
значит строить. Конструировать упорядоченные структуры из
неупорядоченных нитей». Гунта Штёльцль считает такой подход
верным и в любви. Она конструирует упорядоченную структуру из
неупорядоченных нитей своей жизни и в 1929 году выходит замуж
за студента- архитектора Арье Шарона из Палестины — незадолго
до появления на свет их дочери Яэли, которая родилась 8 октября. Она спросила своего брата Эрвина, не будет ли у нее юридических
проблем из- за палестинского гражданства, которое она приобретает
после замужества, но тот ответил, что никаких проблем нет.
Но потом Гунта Штёльцль, новоиспеченная мать и палестин­ка, вдруг понимает, где проходит граница прогрессивности Баухауса. Да, это место свободной любви. Но для детей там нет места. Она
с замечательным упрямством пытается совместить руководство
мастерской с материнством и кормит ребенка грудью в Баухаусе, но люди начинают недовольно роптать, и мужчины, и женщины. Мол, зачем это тут? Поначалу это только подзадоривает ее и при дает уверенности. Ее муж Арье Шарон, сионист первой волны, которого послал учиться в Баухаус его кибуц, поддерживает ее в стремлении закрепить в Баухаусе новый образ работающей матери. Но времена становятся всё более неуютными и для самого Шарона.
-
54 55– До
Он становится руководителем большой профсоюзной школы в Бер­нау, и там ему, так же как и в Дессау, всё чаще задают неудобные вопросы о гражданстве.
*
Все счастливые пары похожи друг на друга. А каждая несчастливая пара несчастлива по- своему.
*
В 1929 году неумолимо подходят к концу двадцатые годы — как и брак Фицджеральдов. Когда в 1921 году они прибыли из Америки в Европу на корабле «Аквитания», чета Фицджеральд воплощала собой новый блеск Америки, грохочущую эпоху джаза, жажду жиз­ни, а не смысла, покорение мира в летнем костюме и коктейльном платье — очаровательно необузданная красавица Зельда с юга США и ее муж, вежливый пророк упадка Скотт, который пишет такие любовные истории, полные безвременной меланхолии и стилистиче­ского изящества, каких еще не читывал свет. Сначала «Прекрасные и проклятые», потом «Великий Гэтсби», это были сказки братьев Гримм двадцатых годов, грустные и жестокие своей правдивостью. Это было однажды в Америке. А скоро чета Фицджеральд стала яркой центральной звездой на англосаксонском небосводе Парижа, где кружили такие планеты, как Гертруда Стайн, Джеймс Джойс, Сильвия Бич и ее книжный магазин «Shakespeare & Company», Коул Портер и Жозефина Бейкер, Джон Дос Пассос и, конечно же, Хе­мингуэй. Казалось, что это вечная «Полночь в Париже» — правда, с убывающей луной. Потому что Фицджеральды сдают с каждым годом, Зельда всё чаще подолгу хихикает над чем- то своим, а Скотт всё чаще отличается грубыми выходками, когда выпивает слишком много, а слишком много он выпивает всегда.
Весной 1929 года, вернувшись из Америки в Париж в поис ках надежд и гламура былых дней, они теряют друг друга. Как два акробата на трапеции, всегда наверху, под куполом, всегда в напряже-
-
нии, один висит на другом, один держит другого, но внизу — бездна. В своем первом любовном письме Зельда писала Скотту, что никогда
не сможет жить без него, что будет любить его всегда — даже если он ее возненавидит. Кажется, этой весной, что накрыла Париж теплым синим одеялом, такой момент впервые наступил. Зельда берет уроки балета, Скотт берет уроки морального падения. Она танцует весь день. Он пьет всю ночь. Когда журнал The New Yorker
просит у него короткий автобиографический текст, Фицджеральд отправляет список всех алкогольных напитков за последние годы. Он пьет, чтобы ощутить всю глубину своего падения, чтобы стать таким же мерзким, каким он себя чувствует в трезвом состоянии.
Ранним утром, когда такси отвозит его домой после тура по злачным
местам Левого берега и он карабкается вверх по лестнице, Зельда
как раз встает, чтобы сделать упражнения на растяжку перед заня тиями балетом. Она наконец- то получила место у знаменитой мадам
Егоровой, которая танцевала еще в «Русском балете» с Нижинским, а теперь руководит лучшей школой балета в Париже, в «Олимпии»
на бульваре Капуцинок. Зельда преклоняется перед русской мадам,
каждый день приносит ей белые гардении, раз в неделю дарит духи, а когда та трогает Зельду за щиколотку, чтобы поправить позицию, у нее бегут мурашки по всему телу. Она считает это любовью,
но это скорее одержимость. Теперь для нее главное — нравиться
мадам Егоровой, она продолжает занятия дома, пьет только воду,
ночью привязывает ноги к стойкам кровати и спит со ступнями,
вывернутыми на стороны, чтобы сделать их подвижнее. Но ее ступням уже двадцать девять лет, они уже не гнутся, как молодые
ивовые прутики. Даже когда она пробует скандалить со Скоттом
в те короткие моменты, когда он трезв и они оба дома, она выво-
рачивает ступни в стороны и улыбается улыбкой балерины. Они терзают друг друга по всем правилам жанра. Брак как затянувшееся банкротство. Зельда теперь тоже пишет рассказы, как и Скотт, но журнал College Humor указывает авторство так: «Ф. Скотт и Зельда Фицджеральд», чтобы рассказы лучше п родавались. Она негодует.
-
56 57– До
Самолюбие Скотта уязвлено, и теперь он тоже пишет короткие истории за несколько сотен долларов. Единственная их тема — не­мота в браке. Этим летом Скотт больше всего любит проводить время с Хемингуэем, с ним так здорово пьянствовать и рассуждать о жизни, глядя в стакан. Одним из вечеров в июне 1929 года они сидят в ресторане «Мишо» и подавленный Скотт говорит, что Зельда заявила ему, будто у него слишком маленький член, меньше, чем у других мужчин. Хемингуэй сразу приглашает его пройти в ту­алет, чтобы снять точную мерку. Вывод эксперта: всё в порядке. Но Хемингуэй замечает, что Фицджеральд не очень- то рад таким результатам измерений: «Он ухватился за это оправдание своим не­удачам и не хотел утешения». Хемингуэй предлагает безутешному другу сходить завтра вместе в Лувр и сравнить себя с особенностями античных статуй, но Фицджеральд отказывается, упиваясь своим мнимым ничтожеством. Так сказала Зельда, и для него это истина. Еще один повод крепко напиться.
В балетной школе летние каникулы, у всех летние канику лы, и Фицджеральды замечают, что им тоже надо бы отправиться на каникулы, чтобы не терзать друг друга в квартире на улице Палатен. Они едут на Ривьеру, двое утопающих на сухом песке, снимают на гонорары Скотта от рассказов виллу «Fleur de Bois», они хотят «купаться, загорать, стать молодыми», как пишет Скотт. Но в первую очередь они хотят отвлечься от самих себя. В этот раз им опять помогают Сара и Джеральд Мёрфи, сказочно бога­тая парочка американских светских львов, их вилла «Америка» в Антибе — идеальное место, чтобы забыть об окружающем мире. Коктейльные вечеринки под тяжелыми листьями пальм, на густом короткостриженом газоне. Сколько же здесь красивых, загорелых людей из Нью- Йорка и Парижа в белых одеждах, и это холодное шампанское, и тихий джаз, а внизу блестит на солнце Средиземное море, а спину греют лучи заходящего солнца — но на этот раз всё это без толку. Жизнь — это не красивый закат. Зельда целыми ве
черами бессмысленно улыбается чему- то своему, как будто танцует
-
-
у балетного станка в Париже, а не рядом с оградой, высоко над берегом моря. «С недавних пор, — пишет Скотт с Ривьеры, — ча­сам к одиннадцати я всё чаще разваливаюсь, из глаз льются слезы,
или, может быть, это джин поднимается до глаз и льется наружу».
«За это лето ты всего раз пришел ко мне в постель», — ска
жет она ему позже. «Я не помню тебя этим летом», — ответит он.
В последний день лета, в самом конце сентября, они едут в Париж, обратно к своим несчастьям, получив несколько новых ран. Скотт ведет машину вдоль скал, высоко над шумящим морем,
слепящее солнце справа, и вдруг Зельда ни с того ни с сего хватается
за руль, безумно хохочет и изо всех сил поворачивает в сторону пропасти, она хочет, чтобы они в машине рухнули в спасительную морскую пену. Но Скотт в последний момент вырывает у нее руль и поворачивает в другую сторону. И только несколько камней
с краю дороги с грохотом падают в море.
*
Рут Ландсхоф несется через двадцатые годы в безумном потоке, меняя друзей, меняя автомобили, меняя собачек — но сохраняя
свой шарм. Она внучка крупного издателя Самуэля Фишера и играет
в крокет с Томасом Манном, студенткой она снимается у Мурнау в фильме «Носферату», а взрослой она общается с Чарли Чаплином,
Артуро Тосканини, Оскаром Кокошкой, Гретой Гарбо, Жозефиной Бейкер и Мопсой Штернхайм. Ах да, еще Марлен Дитрих — с ней она недавно демонстрировала коллекцию купальников, и теперь,
прекрасным летним днем 1929 года, в палаццо Вендрамин в Вене­ции, с бокалом холодного мартини в руке и с видом на Гранд- канал,
она говорит Карлу Фольмёллеру, своему блестящему временному спутнику жизни: «Возьми на эту роль Дитрих, у нее такие ноги, их так и хочется погладить».
Фольмёллер уже несколько дней сидит в своем палаццо
с Карлом Цукмайером и Рут, он работает над сценарием и подбором актеров для «Голубого ангела». Несколько лет он уговаривал Генриха
-
58 59– До
Манна продать права на экранизацию романа «Учитель Гнус». Ему нужна исполнительница главной роли, та самая Лола- Лола, Голубой
Ангел. «Дитрих?» — с недоумением переспрашивает Фольмёллер.
Как же ему убедить Йозефа фон Штернберга19, режиссера, и Эмиля Яннингса, исполнителя главной роли, что неизвестная танцовщица варьете должна сыграть главную роль в чертовски дорогом фильме студии UFA? «Ничего, как- нибудь устроим», — отвечает Рут Лан­дсхоф и смеется. Разумеется, они устроили всё наилучшим образом.
*
У Конрада Аденауэра
20
в сентябре 1929 года подходит к концу ме­сячный отпуск с семьей на Тунском озере, он смотрит на итоговый счет, вздрагивает, и его жена Гусси чувствует — что- то не так. Вече­ром, в купе поезда, когда дети после одиннадцати изматывающих партий в «Приятель, не сердись»21 наконец- то заснули, Аденауэр рассказывает ей о своих проблемах. В самых общих чертах. Кон­рад Аденауэр был из очень богатой семьи. Ключевое слово — был. В прошлом году он заразился американской биржевой лихорадкой, продал все свои солидные немецкие акции — машиностроение, химическая промышленность, газовые заводы — и вложил все деньги в загадочные американские компании с красивыми назва­ниями и громкими обещаниями: Bemberg Shares и American Shares. Дело казалось настолько выгодным, что он продолжал покупать их акции уже в кредит. Но обе компании внезапно обанкротились.
А Конрад Аденауэр летом 1929 года должен Дойче Банку неверо
ятную сумму в миллион марок. Он боится, что его долги вскроются как раз в швейцарской гостинице. Но своей жене Гусси он таких
-
19 Йозеф фон Штернберг (1894–1969), также Джозеф фон Штернберг—
немецкий иамериканский режиссер, сценарист, продюсер. Вданной книге появляется внемецкоязычном контексте, поэтому используется транскрипция имени «Йозеф». 20 Конрад Аден ауэр (1876–1967)— немецкий государственный иполитический деятель. В1917–1933года х— обер- бургомистр Кёльна, в 1917–1933 — первый федераль­ный канцлер ФРГ. 21 «Mensch, ärgere dich nicht» (нем.)— популярная вГермании настольная игра
сфишками икубиком.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Помощь Обратная связь Вопросы и предложения Пользовательское соглашение Политика конфиденциальности