Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Любовь в эпоху ненависти. Хроника одного чувства, 1929-1939
.pdf
эти слова 17 декабря 1929 года на бирдекеле. В тот день Мопса
Штернхайм выходила замуж за странного морфиниста Рудольфа
фон Риппера. В ЗАГСе присутствуют родители, то есть буйный
сифилитик Карл Штернхайм и Тея Штернхайм; на месте и Готфрид
Бенн. Бенн, в которого Мопса до сих пор безумно влюблена, три
года назад порвал с ней и потом промывал ей желудок после того,
как она пыталась покончить с собой передозировкой веронала,
тот самый Бенн теперь ее свидетель на свадьбе. Когда Мопса, едва
соображающая под кайфом, говорит в ЗАГСе «да» Рудольфу фон
Рипперу, Бенн вздрагивает. У Теи Штернхайм, матери невесты,
наворачиваются слезы. Уже через десять дней Мопсу, совершенно
невменяемую, отправят в клинику на реабилитацию. Людям двад
цатых голов очень пригодилось бы больше любви (или хотя бы
психотерапии). Но вместо этого они получали допинг.
*
Бывают браки, говорит Томас Манн, возникновение которых не
может представить себе даже самая изощренная художественная
фантазия.
*
Эрнст Юнгер сидит у себя дома на Штралауэр- Аллее, 36, в мало
радостной восточной части Берлина, и почти каждый вечер дис-
кутирует с национал- революционными друзьями. На дворе зима,
он разрубает и бросает в печь старую мебель. Юнгер пишет свою
загадочную, почти сюрреалистическую книгу «Сердце искателя
приключений», в которой пересказывает свой сон: торговец ово-
щами рекомендует ему к фиолетовому салату- эндивию хорошо
выдержанную в подвешенном состоянии человечину. Свое сердце
Юнгер держит в холоде, при температуре чуть выше ноля. Его жена
Грета могла бы спеть об этом песню. Он всю жизнь будет хранит
ей неверность. А когда он вечерами рассказывает ей о своих ро-
манах, то надеется на понимание, потому что творческий человек
-
-
70 71– До
не может иначе, он должен время от времени получать аффекты
вдали от домашнего очага. Грета не проявляет достаточного понимания, и он переезжает обратно к Карлу Шмитту, блестящему
берлинскому профессору общественного права, который женат
вторым браком на либеральной Душке из Сербии, с которой он
четко разделяет семью и эротику. Душка должна утешать Шмитта,
когда тот возвращается в печали после сексуальных приключений со
студентками или проститутками. И она утешает, в отличие от Греты
Юнгер. Шмитт, так же сформировавшийся на войне, как и Юнгер,
ищет на полях любовных баталий непрерывной драмы, панически
боясь штиля в родной гавани. Да, секс стал необходимым допингом
Шмитта, он требуется ему перед выступлениями или написанием
важных работ, жене он говорит, что ему нужно «ощущение силы
после сексуальной оргии». И она должна понять, что он не может
получить это ощущение в супружеской постели, с лекарствами
на тумбочке, с тапками у кровати и прочими бытовыми заботами.
А задача жены, по мнению Карла Шмитта, состоит прежде всего
в том, чтобы стабилизировать его состояние перед внебрачными
эскападами и после них. Он не видит ее слез, зато их видит Грета
Юнгер, с которой они часто проводят темные берлинские вечера,
когда мужья уходят на охоту за своими бессердечными приклю-
чениями.
*
Во время съемок «Голубого ангела» на студии UFA в Бабельсберге
Фридрих Холлендер пишет для Марлен Дитрих песню «Я создана
тол ько дл я любви»27. В строчке «Я умею только любить, больше ни-
чего» он прекрасно описал должностные обязанности Лолы- Лолы
из фильма. Холлендер написал эту песню в тональности фа- мажор,
но из- за низкого голоса Дитрих в фильме он играет ее в ре- мажоре.
27 «Ich bin von Kopf bis Fuß auf Liebe eingestellt» (нем.)— знаменита я песня,
которую Марлен Дитрих исполняет вфильме «Голубой ангел». Фридрих Холлендер—
автор музыки итекста песни.
На протяжении всей жизни Марлен Дитрих мужчины будут
готовы приспосабливать к действительности свои идеалы и то-
нальности.
*
Лиза и Готфрид фон Крамм объявляют о своей помолвке в сочельник
1929 года в замке Бургдорф в присутствии обеих семей. Лизе семнадцать,
у нее глаза и волосы молодого хищного зверя, Готфриду двадцать и он
уже обладает обаянием элегантного джентльмена всех эпох. Совсем
скоро он станет лучшим теннисистом в истории. Такая ранняя помолвка
стала шоком не для родителей, а для тех, кто имел виды на их сердца.
В Лизу изрядно влюблен Бернхард цур Липпе- Бистерфельд, который
потом вместо нее женится на голландской крон принцессе Юлиане.
Сначала он ошеломлен, но, кажется, приходит в себя: «Бернило прислал
мне благоразумное письмо, он пишет, что ничего с собой не сделает
и что давай останемся друзьями и т. д.». Так Лиза описывает своему
жениху реакцию соперника. А по Готфриду больше всего страдает
мужчина, его зовут Юрген Эрнст фон Ведель, его брат женился на
сестре Лизы, поэтому он входит в число ближайших друзей молодой
пары. Лиза пишет Готфриду, который уехал на турнир в Венецию:
«Юрген больше не сердится на тебя. Как- то раз он разволновался
и признался мне, что ты ему по- прежнему очень, очень нравишься. Его
чуть удар не хватил от твоей фотографии с Лидо. Сегодня вечером
он специально зашел к нам, чтобы еще раз посмотреть на нее». И вот
невеста с ближайшим другом жениха сидят в замке Бургдорф и вместе
благоговейно рассматривают фотографию великолепного Готфрида
фон Крамма, загорелого, с зачесанными назад темными волосами,
в костюме из светлого льна.
*
Что- то пошло не так. Вальтер Гропиус, бывший директор Баухауса
в Дессау, всегда руководит — и в любовных делах тоже. После рас-
пада брака с Альмой Малер, которую он отбил у Оскара Кокошки,
72 73– До
со второй женой Изе у него всё складывалось хорошо, она помогала
ему организовать и Баухаус, и жизнь в целом. В Кёльне она почти
убедила Конрада Аденауэра открыть Баухаус в Рейнской области,
и Гропиус написал ей в полном восторге: «Моя дорогая фрау Баухаус,
ты мастерица на все руки, ты можешь по праву гордиться. Мы все
здесь преклоняемся перед твоими достижениями. Я глубоко тронут,
ты моя путеводная звезда, я люблю тебя всё сильнее и сильнее».
Но спустя несколько бурных лет в Баухаусе путеводная
звезда перебирается на другую орбиту. Хотя им так хорошо на
новой директорской вилле в Дессау — там есть и тостер, и утюг,
и фен, и пылесос, и электрический ощипыватель гусей, то есть всё,
что нужно в современном мире.
Но Вальтеру Гропиусу надоело. Он уходит из Баухауса.
Можно назвать это кризисом среднего возраста. Или самореализацией. Он хочет снова стать просто архитектором. Изе и Вальтер
Гропиус переезжают в Берлин, в большую квартиру на ПотсдамерШтрассе, 121а. Портрет Изе Гропиус выходит в журнале Она и он
под заголовком «Творческие браки наших архитекторов», еще
там написано, что Изе воплощает собой «новый тип спортивной
женщины, уверенной в себе и молодой». Граф Кесслер характеризует ее как «очень симпатичную девушку». В июне 1930 года они
с Гропиусом проводят отпуск в Асконе, в тени Монте Верита. Там
они вместе со старыми товарищами по Баухаусу Марселем Брой
ером и Гербертом Байером арендуют домик «Casa Hauser», часами
сидят на солнечной террасе, играют в шары, Гропиус — в строгом
костюме, а Байер — с загорелым обнаженным торсом и в льняных
белых штанах.
Когда в июле Гропиусу приходится срочно уехать в Берлин,
между фрау Баухаус и мастером Баухауса Гербертом Байером
начинается роман. Можно назвать это кризисом среднего возраста. Или самореализацией. Изе Гропиус хочет снова стать просто
женщиной. Гропиус пишет ей из Берлина на озеро Лаго- Маджоре,
он чувствует, что жена отдаляется: «Люби меня, даже если я сейчас
-
такой серый и потрепанный». На дворе сентябрь. Она не отвечает.
Он пишет, что хочет впредь больше заботиться о ней, что уделял ей
мало внимания. Но Изе Гропиус не отвечает. Он звонит ей по теле-
фону и потом опять пишет: «Что с тобой? Ты так холодно и строго
говорила по телефону. Почему ты в таком непонятном настроении?»
Это уже октябрь. Изе наслаждается любовной эйфорией в Асконе,
она раз за разом продлевает аренду дома. Она предчувствует, что
тень повседневности скоро настигнет ее возлюбленного, иногда
тревога уже мелькает у него на лице, в конце концов, он тоже женат,
в конце концов, говорит он ей, его очень удручает, что случилось
полюбить именно жену своего наставника и старшего друга.
*
Когда Лени Рифеншталь выступала в Берлине двадцатых годов в качестве танцовщицы, Фред Хильдебрандт писал в Berliner Tageblatt,
что ей не хватает главной танцевальной способности — «выражать
чувства». Она, дескать, всего лишь «муляж, внутри которого нет
крови». Да, там нет крови, там сплошной адреналин. И, к сожалению,
довольно много морфия, она регулярно срывается и отправляется
в клинику на реабилитацию. Как говорит ее жених Гарри Сокал,
она болезненно зависит от «опьянения успехом». Судя по всему,
еще и от страсти к фантазированию — до сих пор непонятно, что
в ее мемуарах правда, а что выдумка. В любом случае, у нее было
много мужчин.
Свою большую любовь она потеряла: Ганс Шнеебергер —
вот кто был идеальным партнером, он любил съемочную технику,
любил горы и любил кататься на лыжах. И когда он уходит от нее
ради другой, она очень страдает. Лени издает в своей комнате долгий
крик, с рыданиями бегает по квартире и наносит себе порезы ножом
для бумаги. Ей нужно убить в себе эту любовь. А потом она начи-
нает новую жизнь. Из танца она переходит на фабрику грез, в кино.
Сокал знакомит ее с Луисом Тренкером, а тот уже с режиссером
Арнольдом Фанком. Когда Сокал замечает, что Рифеншталь ради
74 75– До
выгодной роли в фильме «Священная гора» вступила в связь и с
Тренкером, и с Фанком, он аннулирует помолвку с ней. Потом ее
любовниками будут в основном операторы, например Ханс Эртль,
снимающий с ней фильм «S.O.S. Айсберг», и Вальтер Римль, кото
рый был оператором еще на съемках «Голубого света». Но Римль
предостерегает Эртля: «Не дай соблазнить себя этой хищнице, а не
то тебя ждет моя участь. Хочу предостеречь тебя от этой женщи
ны, для нее мы как конфеты, которыми она лакомится, пока есть
аппетит». А Сокал, режиссер, бывший возлюбленный, а теперь еще
и сосед по Гинденбург- Штрассе, 97 (Вильмерсдорф), однажды выразился так: «Ее партнеры всегда были лучшими в своей области,
ее нимфомания носила элитарные черты». Одним из этих мужчин
Лени Рифеншталь восхищается только платонически. Она устроила
у себя дома маленький алтарь Адольфа Гитлера, с бесчисленными
фотографиями в золотых рамках. А когда она впервые встретилась
с ним где- то на Северном море, то описывала потом встречу как
оргиастическое природное явление: «Мне казалось, что вся земля
простиралась передо мной, всё полушарие, а потом она вдруг рас
кололась посередине и из нее стал бить невероятный фонтан, такой
мощный, что он доставал до неба и сотрясал землю».
-
-
-
*
Одиноко бредет он по своему пути, сутуло шагает по гравийным
дорожкам маленького парка усадьбы Дорн28. Перед живой изгородью из бука его жена в прошлом году установила мраморный бюст.
Разумеется, она хотела как лучше. Но для него это невыносимое
зрелище. Потому что бюст изображает его самого — в должности
и при званиях, гордого, с закрученными кончиками усов, увешанного
орденами. Этот бюст — ежедневное унижение для него. Потому что
теперь император Вильгельм II носит гражданскую одежду, вот он
совершает послеобеденную прогулку в светлом летнем костюме,
28 Huis Doorn (нидерл.)— помест ье близ одноименного города вНидерланда х,
где провел после дние двадцать лет своей жизни ипохоронен ка йзер Вильгельм II.
издалека доносится звук сирены, проезжает телега, несколько
машин, потом наступает тишина. Монарх на пенсии. Хорошо, что
хотя бы гравий немного хрустит, думает он, продолжая брести по
парку в своей голландской эмиграции. Сегодня, как и каждый день,
он думает о том, правильно ли он поступил тогда, в мрачном но-
ябре 1918- го, когда просто сбежал. Его ведь даже не свергали. Его
политическим противникам до сих пор не хватает воспоминаний
о настоящем восстании, о революции. Ему тоже. У него постоянно
такое ощущение, что он в отъезде. Что в Берлине его ждет трон.
И вот он неустанно колет дрова своей здоровой правой рукой, левую
он, как всегда, прячет в кармане куртки. Колка дров помогает ему
почувствовать себя хоть немного мужчиной, ему очень нравится,
как поленья с треском расходятся под ударами топора. Р- раз. Еще
р- раз. А потом наступает время пить чай.
Он отпустил бороду, перестав бриться с первого же дня
в Голландии, сначала была щетина, а к Рождеству 1918 года уже
отросла острая белая бородка. Он упрямо задирает подбородок,
его легендарные усы белы, как снег, их кончики теперь, поздним
голландским летом, устало свисают вниз. Он не замечает, как на
втором этаже дома, в дамских покоях с мебелью из берлинского
Городского дворца, слегка сдвигается штора, перевешенная сюда из
дворца Бельвю, и Гермина, вторая жена кайзера, наблюдает за его
одинокой прогулкой. Урожденная Рейсс из старшей ветви династии,
в окружении вещей из брошенных прусских дворцов она продолжает
мечтать о триумфальном возвращении в Берлин, к преданным сто-
ронникам. Еще в те времена, когда она была замужем за принцем
Шёнайх- Каролатом, у нее на рояле стояла большая фотография
императора. А после смерти мужа фотографий стало больше, восторженная Гермина заставила ими весь дом. А когда в Дорне скончалась императрица Августа Виктория, она написала своему кумиру
письмо с такими душераздирающими соболезнованиями, что ему
пришлось обручиться с поклонницей на тридцать лет моложе его
самого. Гермина в первый же день потребовала, чтобы все работники
76 77– До
в усадьбе обращались к ее супругу «Ваше величество» — так же,
как она. Гермина регулярно ездит в Германию, налаживает связи со
сторонниками, чтобы потом стать- таки императрицей, она обращается к Герингу, к Папену, к Гитлеру. Вильгельм ее не останавливает,
ему нравится почет, хотя иногда это бывает утомительно, например,
когда она в очередной раз организовала групповой визит из Берлина — сотня непонятных туристов стоит в парке и радостно кричит
ему «Величество!» Вильгельм знает, что потерял актуальность, он
часами колет дрова, гуляет, курит сигареты — бесконечный лок-
даун. По соглашению с правительством Нидерландов Вильгельм II
может передвигаться только в радиусе пятнадцати километров от
усадьбы Дорн. С монархией борются теми же методами, которыми
потом будут бороться с пандемией коронавируса.
*
Аннемари Шварценбах по уши влюблена в Эрику Манн. Но Эрика
Манн готова только по- дружески обниматься. Ее покорила тонкая
душа андрогинной швейцарки, дочери шелкового фабриканта,
но в ее темных глазах Эрика видит бездну, безнадежную потерянность, знакомую ей по брату Клаусу; точно так же, как брата, она
обнимает подругу своими мускулистыми руками, подбадривает
и старается хоть как- то оградить от внешних невзгод. И раз уж
Аннемари не нашла в Эрике ту возлюбленную, какой желала (сердце
Эрики принадлежит Терезе Гизе), то назначает ее родной матерью.
«Твоё дитя А.» — так Аннемари подписывает свои романтичные
письма к ровеснице Эрике, или — «твой братец». Внешне они
действительно похожи то ли на братьев, то ли на сестер: правильные черты лица, мальчишеская фигура, короткая стрижка, игра
с половой идентичностью в одежде, одна занимается литературой,
другая фотографией, и обе ужасно любят независимость, которую
дает собственный автомобиль. Любят на бешеной скорости гонять
по Швабингу и по Курфюрстендамм, друг за другом или рядом, по
том выйти из машины и заказать в баре по абсенту, снять кожаные
-
перчатки, в которых управляют кабриолетом, и краем глаза замечать
взгляды из- за задних столиков.
*
Всю Европу сотрясает мировой экономический кризис. Всю Европу?
Нет! На счет Эриха Марии Ремарка каждый день поступают тысячи
новых рейхсмарок. Его антивоенный роман «На Западном фронте
без перемен» имеет большой успех в последние годы Веймарской
республики, к июню 1930 года продан уже миллион экземпляров.
Ремарку потребовалось десять лет, чтобы описать свои страдания
на Первой мировой войне, десять лет молчания, поиска образов
и слов для неизлечимых душевных и физических ран сделали его
голосом поколения. У него было страшненькое детство в красивом
Оснабрюке: двенадцать переездов, смерть старшего брата, его мама
медленно и мучительно умирала от рака, а в доме царили страх
и тоска. В родительской кухне никогда не пахло кофе и хорошим
настроением. А на восемнадцатый день рождения, в июне 1916- го,
приходит призывная повестка. Два года войны, ранений, страха
и отчаяния. Потом десять лет ушло на осмысление войны. Сначала
он был редактором корпоративного журнала производителя шин
Continental, потом журналистом в берлинском издании Sport im
Bild. И только здесь, в этом городе, несущемся в будущее, среди
шестидневных велогонок, теннисных турниров, боксерских по
единков, заездов гоночных болидов, только в купе этого скорост-
ного поезда, что зовется жизнью, Ремарк смог наконец написать
о парализующей тяжести войны: «Мы не нужны самим себе». Он
говорит о том, на какие чувства не способно это поколение. Тот
факт, что Эрих Ремарк взял себе второе имя, Мария, — лучшее
свидетельство его преклонения перед Райнером Марией Рильке,
умершим в 1926 году, героем для всех, кто считает молчание луч-
шей формой коммуникации с миром после того, что им довелось
пережить.
-
78 79– До
*
Спекулянты наживаются на военных поставках — а есть ли такие
среди художников? Нет. Вдохновенный Франц Марк был застрелен верхом на лошади, а именно этих животных он сделал в своей
живописи символом высшей духовности. Август Макке, самый
жизнерадостный из немецких экспрессионистов, умер мучительной смертью на бескрайних полях сражений во Фландрии. Эрнст
Людвиг Кирхнер хоть и выжил, но его психика сильно пострадала,
он перебрался в горы, зависим от морфия и живет в непрерывном
страхе, что рядом с ним может разорваться снаряд. Одному лишь
Отто Диксу удается отразить ужасы войны на картинах, по качеству
близких к его довоенным работам. Теми же широко раскрытыми
глазами, которыми он смотрел на растерзанные тела, смотрит он
теперь на сексуальные битвы в Берлине, на шлюх и нуворишей, на
бессмысленные позы и мертвые тела, которые пытаются продолжать
танец, в то время как на их лицах уже проявляются улыбки посмертных масок, как на триптихе «Большой город». Разница между
красивым и уродливым в живописи тоже стала чисто теоретическим вопросом. А он, профессор Академии художеств в Дрездене,
преподает практику — безжалостный взгляд на действительность,
непрерывное смешивание насилия, смерти и эроса. Это его новая
вещественность. «Нужно было увидеть человека в диком состоянии
войны, чтобы что- то понять о нем», — говорит он. Дикс утверждает, что любая война ведется «из- за вульвы». Так же холоден его
взгляд на человеческие тела и после войны, он скорее охотник за
головами, чем портретист. Взгляд своих больших, на выкате глаз
он обращает не только на танцовщицу Аниту Бербер в красном
платье, королеву ночной жизни Берлина, которую он в двадцатые
годы рисовал в качестве символа стремления к смерти и которую
потом, в 1928 году, вместе с женой Мартой действительно отнес
в могилу. Он внимательно смотрит на всех, кого пишет, как будто
собирает досье на этих людей. Так же неумолимо и пронзительно
он смотрит на собственных детей — он писал Урсуса и Нелли еще
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]