Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Когнитивная лингвистика. В поисках идентичности

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

2 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 89 / 209 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 > Следующая >>>

яз ы К и з н а н и е

Можно сказать, вероятно, что переход от семантики языка к (относительно дискурсивной) семантике текста связан со своего рода превращением формы в субстанцию: то, что для системы форма (например, грамматическая категория, оформляющая когнитивный опыт), для текстообразующих операций — субстанция, где системный факт (т. е. факт, принадлежащий системе) присутствует как бы в снятом виде, текст формирует эту субстанцию по-своему. Иначе говоря, язык «выходит из положения» за счет использования специальных операций, которые, также принадлежа системе (и, вероятно, будучи более лабильными в диахронии), способствуют адаптации языковой семантики, языкового знания к потребностям обслуживающего проблемную ситуацию текста.

При таком подходе оказывается, что архаичен и архетипичен некоторый семантический инвариант, принадлежащий системе, от которого, благодаря использованию особых операций, можно перейти к текстовым вариантам, уже в той или иной степени «деархаизированным».

Обсуждаемый вопрос часто связывают с различием между значением и понятием. Многое зависит, естественно, от трактовки названных сущностей. Трактовка первой из них «проста» в том смысле, что значение — план содержания языковой единицы и/или ее формы. Здесь нет никаких ограничений и оговорок: все, что входит в план содержания единицы в системе языка, принадлежит ее значению. Значение всегда имплицитно, принадлежит сфере бессознательного.

Понимаемое так значение, по-видимому, ничем не отличается от того, что Л. С. Выготский называл «житейским», обыденным понятием, противопоставляя его научному. Научное понятие эксплицитно, оно предполагает как минимум дефиницию, отграничивающую данное понятие от любого другого путем указания на его релевантные признаки, а как максимум — совокупность утверждений, в целом дающих трактовку всем существенным граням понятия. Научное понятие не привязано к словарной единице, оно может передаваться сколь угодно сложными в языковом отношении образованиями, ср., например, па- ровая система земледелия или запас вооруженных сил. Если значения (= обыденные понятия) — элемент словаря и обыденного же текста, то научные понятия — элемент энциклопедий, другой справочной литературы, а также принадлежность семантики научного текста (и «вкрапления» в семантику других текстов). Поэтому научные понятия (кроме лингвистических) не имеют, пожалуй, к лингвистике прямого отношения. Если сказанное верно, то противопоставление значений и понятий лишь косвенно связано с обсуждаемой здесь проблемой.

яз ы К и з н а н и е

Еще один аспект, который усматривается в данной связи, — это известная задача построения больших и относительно надежных систем из значительного числа не вполне надежных элементов, которые, особым образом взаимодействуя, страхуют друг друга. В нашем случае элементами выступают семантически «размытые» единицы словаря, а системой — конкретный текст с его дискурсивной семантикой.

Конечно, не следует переоценивать дискурсивный характер, тем более эксплицитность и однозначность обыденного (как, впро-

чем, и научного) текста

. Более того, потенциальная бесконечность содержания тоже должна быть обеспечена текстом, особенно если учитывать его эстетические и идеологические (в широком смысле) функции. Значение текста многослойно, здесь точка приложения сил экзегетики, герменевтики (в «старом», узком значении термина), и один из главных источников многогранности текста — недискурсивный характер семантического алфавита языка. «Мы говорим, считает Кольридж, порой не сознавая истинного значения слов. А язык помнит и хранит тайны, в нем сокрыт высший смысл» [Вайнштейн 1987: III]

Хотелось бы лишь заметить, что в любом случае «полноценный» текст предназначен для его восприятия реципиентом. Автор, порождающий текст, не может перейти некую черту, за которой самовыражение перестает быть воспринимаемым (хотя эта черта подвижна в зависимости от реципиента). Аналогичным образом исследователь текста также не должен «вчитывать» в текст те или иные категории без уверенности в их воспринимаемости потенциальным реципиентом (учитывая, конечно, неосознаваемое восприятие). Язык действительно «помнит и хранит тайны», но для носителей языка эти тайны могут быть реально недоступны. Скажем, в современном русском языке употребление существительных в единственном числе при числительных два, три, четыре носит чисто формальный характер, и на- прасной была бы попытка семантизации данного правила. Род существительных почти утратил какие-либо семантические соответствия,

Уже о знаниях, воплощающихся в текстах, можно сказать, что обычно их «существенная особенность... заключается в... неполноте, неточности, противоречивости и т. п.» [Лавров 1985: 8].

В этой связи можно было бы вспомнить позднего Витгенштейна с его усилиями снять «гипноз языка» в философском рассуждении, а также воззрения

Хайдеггера после так называемого поворота, когда он основные вопросы бытия считал возможным трактовать лишь с помощью категорий, связанных с эстетическим переживанием, в конечном счете — через понятие «ничто».

яз ы К и з н а н и е

продолжая сказываться лишь в выражениях типа Волгаматушка, отецДон (при невозможности взаимозамены) и в ряде аналогичных

периферийных явлений. Если в архаические времена представления о времени у германских и славянских народов не совпадали (см. об этом выше) и следы этого различия действительно хранятся в языке, то для современного состояния эти различия едва ли реальны. Оппозиции типа ‘верх — низ’, ‘правый — левый’ и т. п. [Леви-Строс 1985], по- видимому, универсальны, их реальность можно обнаружить по показаниям языка и текста. Однако есть опасения, что не все оппозиции, выделяемые в трудах современных литературоведов и культурологов, носят столь же несомненный характер. Как и в лингвистике, здесь должно быть по возможности строгое разграничение между синхроническим и диахроническим анализом, включая соб ственно этимологический.

Мы не стали специально заниматься в этом разделе проблемой соотношения языкового и неязыкового (доязыкового). Добавим, однако, несколько замечаний к тому, что попутно уже говорилось выше в данной связи.

Роль языка в ментальности человека и вообще в его жизни безусловно уникальна. Утратив в определенный возрастной период свою «долингвистическую (доязыковую) невинность», человек уже не может полностью отвлечься от языка, даже когда реально им не пользуется. Участие языка в последнем случае заключается в потенциальной коммуницируемости когнитивного опыта. Возможность — а во многом и необходимость — преобразования информации в коммуницируемые структуры ведет, по-видимому, к тому, что фреймы, схемы, ментальные модели — когнитивные неязыковые структуры, доступные человеку, — в типичном случае конструируются таким образом, что оказывается реальным их перевод в комплексы пропозиций, соответствующих текстам естественного языка [Касевич 1989].

Здесь, однако, полезно различать когнитивные структуры, актуально не подвергшиеся перекодировке в структуры языковые (текстовые), и когнитивные структуры, вообще не подлежащие такой пере кодировке. Существование последних также приходится допустить. В конце концов, не совсем необоснованно говорят о языке музыки, живописи, архитектуры, ритуала, а «тексты» на этих «языках» принципиально непереводимы на обычный естественный язык. Такого рода «языкам» и «текстам» на них тоже должны отвечать опре деленные когнитивные структуры, которые, надо признать, коммуницируемы — но не средствами общеупотребимого естественного языка.

яз ы К и з н а н и е

Возможно, оправданным было бы говорить о неких глубинных протоструктурах, которые допускают мультиплексное перекодирование во фреймы, предназначенные для реализации средствами «разных языков».

Эти рассуждения, как вполне понятно, носят достаточно спекулятивный характер — проблемы требуют исследований самого разного плана, в том числе и экспериментального.

Возвращаясь к теме представления знаний, которая фигурировала в начале этого раздела, следует констатировать, что даже экспертная система, не говоря уже о системе искусственного интеллекта, в идеале требует моделирования не только дискурсивного, сознательного, логического элемента в ментальности человека, но и недискурсивного, бессознательного, интуитивного — ибо без этих компонентов полноценной интеллектуальной — в широком смысле — деятельности быть не может. Вопрос о пределах такой формализации остается открытым.

Се м а н т и ч е С К и е П р и м и т и в ы :

э м П и р и ч е С К а я в е р и ф и К а ц и я ,

П С и х о л о г и ч е С К и е и л о г и ч е С К и е а С П е К т ы *

об щ и е з а м е ч а н и я

О семантических (лексико-семантических) примитивах написано так много (и по большей части так хорошо), что требуются достаточно серьезные основания, чтобы вновь открывать обсуждение этой проблемы. Такими основаниями нам видятся, по крайней мере, новые экспериментальные данные, которые приводятся в настоящем разделе. Эксперименты этого типа как будто до сих пор не ставились, хотя их уместность и, более того, релевантность для решения важных вопросов теории представляются абсолютно очевидными. Возможно, не покажутся тривиальными и те теоретические «выкладки», что фигурируют в соответствующих подразделах.

Основная проблема лингвистической семантики — это проблема ее метаязыка. Задача семантической интерпретации лексических и грамматических единиц (конструкций и др.) решена тогда, когда каждая из них получает уникальное (отвлекаясь от синонимии и, возможно, полисемии) толкование, где элементы (мета)семантического словаря связаны определенными отношениями.

В принципе признаются возможными два пути построения семантического метаязыка: либо «как расширение логического языка исчисления предикатов» [Апресян 1995: 31], либо как сужение естественного языка. Оба пути связаны с поиском элементарных смыслов («элементарных значений», «атомарных предикатов», «базисных слов», «семантических примитивов»), которые могли бы составить словарь семантического метаязыка, а разные комбинации таких предельных, простых элементов — своеобразного алфавита смысловых

* В соавторстве с Н. И. Кулаковой. Впервые в: Язык и речевая деятельность.

2001. Т. 4. Ч. 1. С. 26—41.

Се м а н т и ч е С К и е П р и м и т и в ы

атомов — позволили бы описать любые более сложные значения в языке.

Идея элементарных смыслов, как известно, заимствована лингвистами у философов XVII в. (Г. Лейбниц, Б. Паскаль, Дж. Локк и др.), ср. высказывание Лейбница: «“Алфавит человеческих мыслей”... есть каталог тех <понятий>, которые мысленно представимы сами по себе и посредством комбинаций которых возникают остальные наши идеи» (цит. по [Вежбицкая 1983: 229]). Мы не будем излагать историю во проса, которая прекрасно представлена в работах А. Вежбицкой [Вежбицкая 1983; 1999; Goddard, Wierzbicka 1994 и др.], Ю. Д. Апресяна [Апресян 1969; 1994], Е. В. Падучевой [Падучева 1996] и др.

Уже сама по себе природа элементов метаязыка (= «алфавита мыслей»?) — вопрос кардинальной важности, отнюдь не имеющий очевидного решения. Разумеется, не случайно в истории лингвистики отмечаются многочисленные попытки обойти этот вопрос, заменив психологическими или логическими сущностями признаки, категории, элементы собственно семантические и тем самым поставив последние вне лингвистики. Для начала ограничимся допущением, согласно которому язык лингвистического описания с необходимостью включает собственно семантические признаки (элементы, категории), которые суть не что иное, как формальные (формализованные) аналоги когнитивных, ментальных структур, ассоциированных, подчас сложным образом, со структурами плана выражения (ср. [Апресян 1995]).

Формализованный характер семантических представлений предполагает, что их адекватность устанавливается с использованием по преимуществу формальных же средств верификации. Например, семантическая аномальность знаменитого примера Хомского Зеленые бесцветные идеи яростно спят легко устанавливается обращением не только к интуиции носителя язьжа, но и прежде всего к словарным толкованиям соответствующих слов: в толкование лексемы бесцвет- ный входит, естественно, указание на отсутствие признака ‘цвет’ (как бы ни толковался, в свою очередь, этот последний), в то время как лексема зеленый именно на наличие соответствующего признака и указывает, в результате имеем формально-логическое противоречие между двумя предикатами одного и того же терма, когда ему одновременно приписывается присутствие и отсутствие признака ‘цвет’1.

Более точно было бы говорить, что для такого терма пропозиции, как

‘идея’, признак ‘цвет’ в своем буквальном прочтении вообще принципиаль-

Се м а н т и ч е С К и е П р и м и т и в ы

Аналогичным образом нетрудно показать и формальную неадекватность прочих сочетаний в приведенном примере.

В то же время когнитивные истоки семантических представлений указывают на то, что вполне осмысленны и даже желательны попытки установления соответствий между формально-семантическими структурами и определенными свидетельствами речевого поведения носителя языка, попытки «поверить алгебру» семантического описания интуицией. Особенно желательны такого рода обращения к интуиции в условиях неединственности теоретических решений, которая, как известно, не столь редка в работе с формальными системами. Из теоретически равно приемлемых описаний предпочтительнее то из них, которое лучше соответствует интуиции носителей языка — обладает большей «психологической (психолингвистической) реальностью»2. Возникает проблема выбора методик, которые способны были бы обеспечить экспериментальную верификацию — получить эмпирические свидетельства в пользу соответствия (несоответствия) теоретического описания внутренним механизмам носителя языка.

Се м а н т и ч е С К и е П р и м и т и в ы

и э К С П е р и м е н т а л ь н а я в е р и ф и К а ц и я

Оба обозначенных в предыдущем разделе аспекта — выбор языка семантического описания и связь этого языка с психологической реальностью — стремится отразить концепция А. Вежбицкой. По мысли автора, лексико-семантические примитивы выступают в качестве универсального метасловаря семантического описания, на базе которого строятся (мета)семантические соответствия лексических и грамматических единиц. Такой язык, как подчеркивает А. Вежбицкая, делает сложное простым, запутанное — понятным, он настолько ясен, что

но иррелевантен, но для наших иллюстративных целей это не очень существенно.

Здесь и везде в тексте настоящего раздела не имеется в виду метаязыковая интуиция («наивные» представления о языке), но только лишь интуиция языковая, т. е. нормально не осознаваемые связи и отношения во внутренних механизмах носителя языка, управляющих его речевой деятельностью. Стоит также оговорить, что под верификацией формального описания понимается не обоснование выбора теории (которое, строго говоря, внеэмпирично), но проверка конкретных решений, получаемых при применении данной теории, на совместимость с поведенческими и подобными им данными.

Се м а н т и ч е С К и е П р и м и т и в ы

не требует объяснения [Вежбицкая 1983: 226]. Поэтому толкования, составленные на нем, выступают как самопонятные, однозначные и абсолютно доступные для носителей языка, т. е. обладают «непосредственной проверяемостью и объяснительной силой» [Wierzbicka 1991: 7].

Тезис о «непосредственной проверяемости» представляется чрезвычайно существенным. Фактически из него, равно как из всего контекста рассуждений Вежбицкой, следует, что любое толкование, построенное по ее методу, носитель языка способен отождествить с соответствующей лексемой, словоформой, дериватом и т. п. По содержанию такая процедура отождествления будет вполне аналогичной обращению к традиционному толковому словарю с двумя, однако, отличиями: (1) при использовании толкового словаря означаемым снабжается экспонент незнакомого слова, в то время как при соотнесении толкования и лексемы последняя предполагается знакомой; (2) существующие толковые словари обычно не оперируют специально отобранными примитивами («смысловыми атомами»). В то же время известно, что некоторыми исследователями (М. Мамудян) проводились эксперименты, в ходе которых испытуемым предлагалось «восстановить» лексемы по толкованию обычных словарей (Webster, Larousse, Robert). Естественна мысль аналогичным образом проверить «психологическую реальность» (мета)семантических конструкций, полученных методом Вежбицкой [Касевич 1999].

С этой целью было проведено два эксперимента3; в обоих испытуемые получали инструкцию выбрать из предложенных лексем те, которые, с их точки зрения, отвечают данной семантической конструкции примитивов. Первый эксперимент (далее эксперимент 1.1) строился на материале аффективных дериватов русских имен собственных и их толкований, предложенных Вежбицкой — всего 52 единицы, например, предлагалось определить, какому варианту имени — Ната- шенька, Наташа, Натальюшка или Наташечка — соответствует то или иное толкование из числа предложенных Вежбицкой. Во втором эксперименте (эксперимент 1.2) аналогичным образом устанавливались соответствия между толкованиями лексем, важных для русской культуры [Wierzbicka 1997], — друг, приятель, товарищ, свобода, воля — и самими этими лексемами.

Предварительные результаты экспериментов уже публиковались, см. [Кулакова 1998; Касевич, Кулакова 1999].

Се м а н т и ч е С К и е П р и м и т и в ы

Своеобразным фоном (эксперимент 2) служила такая же проверка традиционных лексикографических дефиниций, которые нередко критикуются, особенно в последнее время. Они, по мнению ряда авторов, не всегда адекватно отражают все компоненты семантики слова, фиксируют некоторые лишние признаки и не фиксируют существенные, не отражают все ситуации употребления, не учитывают «наивной картины мира» [Апресян 1969: 15]. «В качестве “эквивалента”, при помощи которого объясняется значение другого слова, часто выступают синонимы...» [Евгеньева 1966: 18—19] или чересчур «абстрактные дефиниции» [Касарес 1958: 176]. Эти недостатки не позволяют по строить последовательное и исчерпывающее описание семантического уровня языка, где все элементы связаны определенными отношениями; «лексико-семантическая система представлена в словарях лишь в отдельных частях, причем с разной степенью отражения составляющих элементов» [Евгеньева 1966: 18—19] (см. также [Мельчук 1995: 6—7]).

Вместе с тем традиционные толковые словари широко используются в практике изучения и преподавания языка, они выступают как привычное орудие любого, кто имеет дело с текстами на родном или ином языке, когда в этих текстах представлена неосвоенная или недостаточно освоенная лексика. Поэтому было принято решение включить в экспериментальную программу традиционные толкования из наиболее «массового» словаря русского языка, составленного С. И. Ожеговым, чтобы сравнить реакции испытуемых на словарные дефиниции (= толкования) «по Ожегову» и «по Вежбицкой». Материалом эксперимента 2 были 8 слов, включая 5 слов, использованных в эксперименте 1.2.

В качестве испытуемых выступали студенты Санкт-Петербургского университета (в каждом эксперименте участвовало около 100 человек, всего 223 человека в возрасте 17—18 лет).

Эксперименты проводились на учебных занятиях, анонимно, чтобы добиться максимальной свободы и спонтанности в ответах. В предложенных информантам анкетах инструкцию предваряла преамбула-объяснение — сжатое и по возможности упрощенное описание материала и содержания эксперимента. Вот образец преамбулы из анкеты для эксперимента 1.1: «Ниже приведены толкования личных имен (их экспрессивного значения), скомпонованные из простейших повторяющихся слов и синтаксических конструкций (словосочетаний и предложений). Данные толкования, по мнению их автора (А. Вежбицкой), отражают скрытые в имени смыслы, которые

Се м а н т и ч е С К и е П р и м и т и в ы

интуитивно понимает каждый носитель русского языка. А. Вежбицкая раскладывает значения имен на составляющие, каждую из которых описывает отдельным предложением. Например: «Называя тебя “Андрюшенька” я испытываю по отношению к тебе... и хочу говорить с тобой как...».

После преамбулы-объяснения были последовательно расположены задание и атомизированные толкования, предложенные А. Вежбицкой. В экспериментах 1.1 и 1.2 испытуемые, как уже говорилось, должны были выбрать ту лексему из предложенного набора, которая, с их точки зрения, соответствовала данному лексикографическому толкованию.

При предъявлении толкований из словаря С. И. Ожегова в эксперименте 2 информантам предлагалось произвести идентификацию лексем по их толкованиям без опоры на перечень вариантов ответа.

Для экспериментов 1.1 и 1.2 данные характеризуются сравнительно низким коэффициентом согласия ответов испытуемых: за вычетом данных по слову друг, он редко достигает 70 % (см. табл. 1, 2). Соответственно разброс по вариантам в каждом из случаев достаточно велик.

В то же время относительно высокий коэффициент согласия в большинстве случаев отнюдь не означает «адекватности» распознавания (по отношению к ожиданиям «по Вежбицкой»). Например, толкование формы на -еньк- (Гришенька) большинством испытуемых было опознано как форма на -ш- (Гриша) (61 %), а в пользу варианта с -еньк- высказались всего 24 %; толкование формы на -ок- (мужское имя, например, Пашок) было отнесено к нейтральной форме с суффиксом -ш- (Паша) (45 %), в то время как за форму на -ок- высказались всего 15 %. Большой разброс по вариантам получили наиболее употребительные формы хорошо знакомых имен (Миша, Мишенька, Мишка и т. п.)

Как оказалось, информантам легче было произвести идентификацию при поиске соответствий между именами и толкованиями редко употребляемых, «интересных», а следовательно, наиболее экспрессивных форм. Сравнительно высокий коэффициент согласия с толкованиями Вежбицкой (55 % и 47 %) в эксперименте 1.1 информанты обнаружили по поводу форм женских имен на -ик- (Светик) и -ок(Лизок), которые реже употребляются, чем другие формы, и были вос- приняты носителями языка как редкие, непривычные.

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 89 / 209 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]