Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Когнитивная лингвистика. В поисках идентичности
.pdf
101
Се м а н т и ч е С К и е П р и м и т и в ы
Достаточно очевидно, что серия такого рода подстановок в пространстве реального текста совершенно разрушит последний. Между тем здесь мы имеем дело с частным случаем использования так
называемой логической конструкции Рассела. Сущность понятия логической конструкции заключается, как известно, в том, что эквивалентность конструкции объекту, который она призвана заменить (как
эксплицитное фиксирование его конститутивных элементов и связей),
определяется именно способностью конструкции замещать объект во
всех релевантных контекстах. Простой пример: если «вместо» указания на воду как особую субстанцию мы используем конфигурацию,
вскрывающую внутреннюю структуру соответствующей молекулы,
т. е. Н2О, то текст, получившийся в результате подстановки, сохранит
свои истинностные значения.
Впрочем, даже на этом простом примере можно показать нетривиальность проблемы сведения объекта к логической конструкции. Учитывать ли при этом контексты наподобие водная гладь или вода волнует-
ся и плещет! Замены дадут соответственно гладь Н2О и Н2О волнуется
и плещет. При этом вовсе не стилистической нелепостью порождаются
как минимум сомнения в приемлемости производных высказываний:
ничто в структуре Н20 не говорит о возможности приписывания ей
предикатов типа ‘волноваться’, ‘плескать(ся)’ или ‘быть гладким’. Собственно, и здесь мы сталкиваемся с тем, что атомизация (в данном случае буквальная) объекта8 приводит к утрате этим по следним по крайней
мере части свойств, которые для определенных контекстов, выходящих
за рамки физики и химии, выступают как существенные.
Уместно вспомнить в этой связи Выготского, который в психологии призывал к анализу «по молекулам», а не «по элементам» [Выготский 1982].
Вообще здесь можно видеть две проблемы: соотношение части и
целого и соотношение объекта и его признаков. Допустим, примитивы
мы понимаем как части семантического объекта-целого, отвечающего
значению слова (берем наиболее простой или, по крайней мере, наиболее широко представленный в конкретных исследованиях случай). То-
8
Здесь уместно вспомнить, что Б. Рассел свою теорию (и, шире, философию) называл «логическим атомизмом» [Рассел 1996]. Одновременно придется
вспомнить: «...дискуссия по протокольным предложениям показала, что не существует абсолютно надежного эмпирического базиса, выступающего пределом
логического анализа научного знания. Не удалось осуществить и программу редукции всех научных терминов к некоторому классу базисных эмпирических
понятий» [Макеева 1999: 91].
102
Се м а н т и ч е С К и е П р и м и т и в ы
гда возникает ситуация, многократно обсуждавшаяся в логических, философских и других трудах: «собрание частей не эквивалентно целому,
должен быть представлен, в дополнение, особый объект-связь» [Смирнов 1977], или оператор связи, который и обеспечивает каче ственное
своеобразие целого. Еще один простой пример: полный и исчерпывающий набор деталей часов не делает этот набор часами. Не является
ли и набор примитивов такой «горкой деталей», отнюдь не эквивалентной структурированному целому? Здесь мы с неизбежностью возвращаемся к проблеме семантического синтаксиса (внутрисловного), который один только и может, вероятно, сцементировать примитивы, не
дать им — в силу своего рода энтропийных тенденций — «растечься»
в аморфное и теряющее качественную определенность не агрегированное множество. Что должен представлять собой семантический синтаксис интересующего нас типа — пока сказать трудно.
Представим себе теперь, что примитивы понимаются не как элементы-части, но как признаки объекта, подлежащего толкованию.
Различие между этими двумя подходами носит, как представляется,
именно и прежде всего логический характер. С психологической точки
зрения запись в (оперативную) память набора признаков в процессе,
скажем, восприятия речи и есть помещение воспринимаемого объекта
(его репрезентации) в соответствующий буфер. Однако с точки зрения
логики не только допустимо, но и корректно постулировать своего рода
бескачественные, беспризнаковые объекты, которым сопоставляются
определенные наборы признаков. Так, мы можем кон статировать, что
в языке L фонологическая система включает n разных фонем, которые
тем самым мыслятся как самостоятельные объекты с неустановленными признаками (они могут быть представлены в теоретическом описании произвольными символами). Качественное своеобразие объектов-фонем выявляется именно при сопоставлении каждому (каждой)
из них уникального набора дифференциальных признаков.
Примитивы не случайно именовались в некоторых ранних работах «семантическими дифференциальными признаками». Разумеется,
при такой их трактовке они никак не могут интерпретироваться как
подмножество единиц лексикона: лексикон (словарь) включает слова,
а не признаки слов. Но если мы все же становимся на почву признаковой интерпретации семантических примитивов, то следует признать,
что набор признаков структурирован и прежде всего обладает иерархией; например, от иерархического статуса такого дифференциального фонологического признака, как «звонкость/глухость», зависит
признание русских сонантов звонкими или нейтральными по отноше-
103
Се м а н т и ч е С К и е П р и м и т и в ы
нию к данному признаку [Касевич 1983]. Иерархичность дифференциальных признаков — это тоже своего рода грамматика, но в системе
Вежбицкой как будто бы отсутствуют эксплицитные представления
об иерархичности примитивов.
за К л ю ч е н и е
Основные выводы — в значительной степени предварительные, — к которым приводит предпринятое рассмотрение вопроса о
примитивах, можно свести к следующим положениям.
Прежде всего не подтверждается постулат о «прозрачности» примитивов и наборов с их участием, об их прямой доступности носителю языка. Объяснение лежит, по-видимому, в двух разных плоскостях.
Во-первых, максимальная атомизация семантики и отсюда естественный рост объема соответствующего множества (набора примитивов)
при используемом методе толкований не компенсируются введением
цементирующих «скреп» в виде иерархии примитивов, внутренней
грамматики их набора и т. п. Как результат утрачивается операциональная эквивалентность дискретного набора примитивов их прототипу — недискретному семантическому комплексу. Во-вторых, в эксперименте типа описанного в этой статье носитель языка вынуждается сознательно оперировать сущностями, которые принципиально
принадлежат сфере подсознательного9.
Взятые в совокупности, эти объяснения приводят к мысли о необходимости принципиальной переориентации поиска в штудиях,
относящихся к примитивам. Вопреки Вежбицкой, которая предлагает
«поднять» примитивы до уровня слов естественного словаря, кажется целесообразным эксплицитно признать их «более низкий», нежели языковая семантика, статус. Скорее всего, мы имеем здесь дело с
(врожденными) когнитивными категориями. Но врожденное едва ли
9
Вполне очевидно, что и фонологические дифференциальные признаки
отнюдь не даны в прямом наблюдении, в том числе интроспективном. Для сознательного оперирования признаками, для использования их как языка описания носитель языка должен пройти специальную подготовку (которая, впрочем,
тоже не гарантирует адекватного автоматического применения признаков, о чем
говорят и дискуссии специалистов по поводу как общей системы конкретных
языков, так и описаний отдельных фонем). Лингвист же, стремящийся к получению релевантной информации о дифференциальных признаках, нуждается в
особой экспериментальной методике, подчас достаточно изощренной.
104
Се м а н т и ч е С К и е П р и м и т и в ы
может быть языковым — не может быть и семантическим. Это тот
базис, на котором строится семантика, который сам к семантической
сфере не принадлежит, если последняя есть компонент языковой системы, формирующейся постнатально.
Еще раз обратимся к аналогии с фонетикой. Не приходится сомневаться в том, что ребенок «вооружен» для построения любой фонологической системы (из возможных в естественном человеческом
языке). Это проявляется в его лепетной речи, где представлены фактически все мыслимые гласные и согласные. Но это — не фонология,
фонология строится с использованием такого рода базиса.
Принципиально сходным образом и семантика возникает в систе-
ме данного языка. Трудно сказать, вербализуемы ли вообще примитивы, если они принципиально относятся к доязыковым механизмам.
Аналогичным образом не вполне очевидно, что примитивы — или,
вернее, их «наследники» — сохраняют универсальность, попадая в
разные контексты конкретных языков.
Единственное, о чем можно говорить с достаточной степенью
уверенности, — это реальность семантического пространства конкретного языка, где между словами, словоформами и т. п. существуют
разные «расстояния». Эксплицирование семантических отношений в
виде некоторой сети — возможно, наиболее эффективный подход к
описанию плана содержания языка. Примитивы могли бы быть получены как результат «изолирования» тех признаков, которые окажутся
в основании сетевого представления семантической системы. Возможно ли сведение всех таких примитивов — на сей раз безусловно
семантических — в некое универсальное множество? Вопрос остается в значительной степени открытым.
Можно сказать, что здесь, на атомарном уровне, просвечивает
более общая проблема соизмеримости семантических категорий,
представленных в разных языках (например, насколько правомерно
приравнивание испанского прогрессива английскому?). Эта проблема, равно важная для общего языкознания и типологии [Lazard 1994;
2006] — если последние вообще есть смысл различать, — едва ли
может быть решена традиционной ссылкой на общность когнитивного опыта «всех людей». Ограничившись этой ссылкой, мы оставим
за рамками анализа главное — различие в семантических структурах естественных языков. Попытка как-то содержательно ограничить
утверж дение об общности опыта приведет нас к необходимости решения, в сущности, того же вопроса: как соотносятся, выражаясь генеративистским языком, «принципы и параметры»?
мо ж н о л и е д и н о ж д ы в о й т и в о д н у и т у ж е р е К у ?*
Как всем известно, Гераклит Эфесский, он же Гераклит Темный,
сказал «все течет» и «нельзя войти дважды в одну и ту же реку». Вместе с тем Гераклит пытался примирить видимое постоянство вещей
с их столь же очевидной изменчивостью. Он вводит представление о
«невидимой гармонии», утверждая, что именно невидимая гармония
«перевешивает» видимую (как гармонию, так и дисгармонию) и отвечает сущности вещей. Имя невидимой гармонии — Логос. Именно от
Гераклита ведет начало это одно из наиболее известных и используемых в философии и религии понятий.
Уже во времена Гераклита слово логос было многозначным. Наряду с «законом», «сущностью» оно означало и «слово», «имя вещи».
Отсюда представления, распространенные в самых разных традициях: представления, которые сводятся к тому, что именно имя вещи
сообщает ей, вещи, стабильность, постоянство. Река действительно
ежемоментно изменяется как физический объект; но до тех пор, пока
она называется рекой, и далее, рекой, например, Танаис, она сохраняет тождество самой себе. Имя, слово при этом определяет вещь,
выступая тем самым своего рода творцом действительности. Отсюда,
между прочим, один шаг до идей лингвистической относительности,
будь то в варианте Гумбольдта или Сепира и Уорфа.
В качестве небольшого отступления стоит в двух словах упомянуть об эксперименте канадских лингвистов, которые своих испытуемых просили сначала определить в процентах содержание Н2О в различных жидкостях, а затем классифицировать эти жидкости по их
качественной тождественности. Так вот, несмотря на то, что, скажем,
чай оценивался как содержащий 90—91 % Н2О (наравне с дождевой
водой), а болотная взвесь — как содержащая менее 70 %, чай не был
причислен к классу «вод», а взвесь и, разумеется, дождевая вода —
были (см. об этом [Касевич 1998]). Здесь можно видеть иллюстрацию
* Впервые в: XXXV Междунар. филологич. конф.: Материалы. Вып. 22:
Секция общего языкознания. Ч. 1. М., 2006. С. 3—7.
106
мо ж н о л и е д и н о ж д ы в о й т и в о д н у и т у ж е р е К у ?
именно приведенного тезиса; грубо говоря, чай это чай, поскольку он
называется «чай», а в болоте, пусть и не кристально чистая, но —
вода. На самом деле ситуация несколько сложнее, но это уже другие
грани проблемы, и о них мы не будем говорить.
Мысли Гераклита по существу послужили отправным пунктом для
Платона. Об этом прямо пишет Аристотель в «Метафизике»: «Смолоду сблизившись прежде всего с Кратилом и гераклитовскими воззрениями, согласно которым все чувственно воспринимаемое по стоянно
течет, а знания о нем нет, Платон и позже держался таких же взглядов»
[Аристотель 1976: 79]. Платон, подобно Гераклиту, также постулировал «призрачность» того, что мы воспринимаем как вещи. В отличие от
этого, он утверждал безусловную реальность «идей», которые вечны и
постоянны, вещи же являются их несовершенным отражением.
Менее известны взгляды только что упомянутого Кратила, ученика Гераклита и одного из первых учителей Платона, героя одного из
самых замечательных — и самых «лингвистичных» — диалогов Платона. Тот же Аристотель повествует о Кратиле так: «Кратил, который
под конец полагал, что не следует ничего говорить, и только двигал
пальцем и упрекал Гераклита за его слова, что нельзя войти в одну
и ту же реку дважды, ибо сам он полагал, что этого нельзя сделать и
единожды (подчеркнуто нами. — В. К.)» [Там же: 137].
Гераклит и позднейшие философы приводили реку в качестве, как
сейчас бы сказали, модельного объекта для своих онтологических и
гносеологических воззрений. Любопытно, что лингвисты, фонетисты,
в частности, достаточно часто используют выражение «поток речи».
И это больше чем метафора. Речь — звучащая речь — столь же текуча и столь же изменчива, сколь и река, поток в своем течении. И для
адекватной интерпретации этого парадокса соотношения изменчивости и стабильности тоже выдвигаются разные не лишенные интереса
соображения и идеи, из которых здесь будут рассмотрены только две.
Одна — это анализ следствий из соссюровского понимания знака.
Для начала — хотя на первый взгляд это имеет скорее косвенное
отношение к делу — стоит сказать, что до сих пор не получил удовлетворительного решения сам по себе парадокс соссюровского зна-
ка; по крайней мере — с терминологической точки зрения. Что имеется в виду? Как хорошо известно, по Соссюру обе стороны знака —
озна чающее и означаемое — «равно психичны». Означающее не есть
материальный компонент знака, как обычно пишется в учебниках,
это «акустический образ». «Этот последний, — прямо говорит Соссюр, — является не материальным звучанием, вещью чисто физиче-
107
мо ж н о л и е д и н о ж д ы в о й т и в о д н у и т у ж е р е К у ?
ской, а психическим отпечатком звука, представлением, получаемым
нами о нем посредством наших органов чувств; акустический образ
имеет чувственную природу, и если нам случается назвать его “материальным” то только по этой причине, а также для того, чтобы противопоставить его второму члену ассоциативной пары — понятию, в
общем более абстрактному» [Соссюр 1977: 99].
Но если знак в целом является психическим объектом, будучи конституирован двумя «образами», то язык — система знаков — не мо-
жет быть средством общения, коммуникации. Общаться «психическими единицами» очевидным образом невозможно (во всяком случае,
вне ситуации телепатии). Как говорит А. А. Зиновьев, «знаки, которые
невозможно увидеть, услышать и т. п., — нонсенс. Знак всегда есть
нечто ощутимое, а не идеальное» [Зиновьев 1971: 34]. Но именно таковым — т. е. нонсенсом — и является соссюровский знак, ибо, как и все
ментальные сущности, его нельзя воспринимать органами чувств.
Эту проблему мы специально обсуждать не будем, хотя не упомянуть ее нельзя1. Чуть ниже мы увидим, что в любом случае ее придется как-то учитывать при обсуждении тех проблем, которые непосредственно находятся в центре нашего внимания.
Но сейчас нас — в связи с обозначенной темой — интересует сам
тезис о неразрывности связи между компонентами знака — означающим и означаемым. Общеизвестно сравнение с листом бумаги, к которому прибегал Соссюр для иллюстрации этого тезиса. Вот его слова:
«Язык можно сравнить с листом бумаги. Мысль — его лицевая сторона, а звук — оборотная; нельзя разрезать лицевую сторону, не разрезав и оборотную. Так и в языке нельзя отделить ни мысль от звука, ни
звук от мысли; этого можно достигнуть лишь путем абстракции, что
неизбежно приведет либо к чистой психологии, либо к чистой фонологии» [Соссюр 1977: 145].
Буквально трактуемый тезис о неразрывности связи между означающим и означаемым приводит некоторых авторов к мысли о том,
что, коль скоро в реальном речевом потоке вариабельность акустиче-
1
Выскажем лишь, в самом предварительном порядке, некоторые соображения о том, на каких путях мог бы быть разрешен соссюровский парадокс. Если
принять за исходный пункт именно соссюровское понимание знака (а оно позволяет избежать другого парадокса – интерпретации сочетания психического и
физического в рамках знака), то тогда можно, вероятно, говорить не о традиционных «психических коррелятах» двусторонних языковых знаков, а, наоборот,
о речевых, материальных коррелятах ментальных знаков. При этом окажется,
что «знаки языка» билатеральны, а «знаки речи» унилатеральны.
108
мо ж н о л и е д и н о ж д ы в о й т и в о д н у и т у ж е р е К у ?
ского облика знаков (оставляем пока в стороне их «соссюровскую психичность») бесконечна, то следует допустить и столь же бесконечную
вариабельность означаемого — ведь связь между ними неразрывна.
В итоге мы приходим к ситуации, которую Туллио де Мауро описывает так: «Эта теория (неразрывности означающего и означаемого, доходящая до признания их тождества. — В. К.) не объясняет должным
образом, как возможна коммуникация между двумя людьми, более
того, она не может даже объяснить, как один и тот же человек может
понять в последующий момент то, что он же сказал в предыдущий»
[Мауро 2000: 26].
Возможно, ответить на это можно было бы в бодуэновском духе.
А именно: вариабельность есть чисто контекстное явление, это своего
рода вынужденные характеристики. Важны не они, важно «звуковое
намерение», а оно и создает элемент постоянства.
Но, во-первых, если понимать «звуковое намерение» как програм-
му произнесения звуков, то для разных звуков нужны разные программы, и мы оказываемся там, откуда пришли. Во-вторых, «намерение»
есть ментальный, психический феномен, а мы уже видели, к чему
приводит «тотальная ментализация» знака у Соссюра — к тому, что
знак принципиально перестает быть средством коммуникации.
Другой вариант ответа — согласиться с бесконечной вариабельностью означаемого, лишив этот тезис драматичности. Можно сказать, что означаемое действительно бесконечно вариабельно в зависи-
мости от контекста. Контекст, с одной стороны, служит источником
вариабельности, а с другой — дает возможность «отстроиться» от
нее, снять контекстные влияния и получить доступ к общезначимым
характеристикам, т. е. обеспечить то самое понимание, о невозможности которого говорится в приведенном высказывании де Мауро.
Можно сказать, что это переход от смыслов к значениям (а про смыслы Соссюр, вероятно, сказал бы, что это «чистая психология»).
Стоит лишь оговорить, что при таком решении вопроса мы в сущности отходим от положения о строгой ковариативности означающего
и означаемого, поскольку явно или неявно предполагается, что означающее варьирует в зависимости от своих контекстов, а означаемое —
от своих. Что, кстати, выглядит довольно правдоподобно.
Попробуем обратиться за решением вопроса к Аристотелю. Ведь
до сих пор мы обращались к нему лишь как источнику сведений о
других авторах, а у него, конечно же, есть и свое мнение.
Мы оставили аристотелевскую «Метафизику» там, где он описывает позицию Кратила. А сразу же вслед за этим Аристотель пишет:
109
мо ж н о л и е д и н о ж д ы в о й т и в о д н у и т у ж е р е К у ?
«А мы против этого рассуждения скажем, что изменяющееся, пока оно
изменяется, дает, правда, этим людям некоторое основание считать его
несуществующим, однако это во всяком случае спорно; в самом деле,
то, что утрачивает что-нибудь, имеет [еще] что-то из утра чиваемого,
и что-то из возникающего уже должно быть. И вообще, если что-то
уничтожается, должно наличествовать нечто сущее, а если что-то возникает, то должно существовать то, из чего оно возникает, и то, чем
оно порождается, и это не может идти в бесконечность. Но и помимо
этого укажем, что изменение в количестве и изменение в качестве не
одно и то же. Пусть по количеству вещи не будут постоянными, однако
мы познаем их все по их форме. <...> Кроме того, ясно, что мы и этим
людям скажем то же, что было сказано уже раньше, а именно: нужно
им объяснить и их убедить, что существует некоторая неподвижная
сущность (physis). Впрочем, из их утверждения о том, что вещи в одно
и то же время существуют и не существуют, следует, что все находится скорее в покое, чем в движении; в самом деле, [если исходить из
этого утверждения], то не во что чему-либо измениться: ведь все уже
наличествует во всем» [Аристотель 1976: 137].
Ключевых слов здесь два: форма и неподвижная сущность. «Фор-
ма» у Аристотеля — это в определенном смысле то же, что «идея»
у Платона (что особенно хорошо показано А. Ф. Лосевым), только
«встроенная» в вещь (оставляем в стороне невозможные для платоновской идеи взаимопереходы формы и материи по Аристотелю).
Именно форма и обеспечивает «неподвижную сущность», поскольку
изменяется вещь, а ее форма — нет, форма сохраняется. Если учесть
при этом, что Аристотель упоминает различие между количественным и качественным изменением, то можно охарактеризовать соотношение изменчивости и постоянства и в других терминах: возможно
метрическое изменение при топологической стабильности.
Топологическую тождественность знака, если перевести это положение на язык лингвистики, создает, очевидно, набор дифференциальных признаков. Знак остается тождественным самому себе до тех пор,
пока сохраняется его набор дифференциальных признаков. Варьирование, сколь угодно бесконечное, не затрагивает эти последние. Если
признаки деформируются, утрачиваются, то знак может (и чаще всего
так и бывает) реконструироваться с опорой на контекст. Но вне контекста он уничтожается (или переходит в другой знак, когда деформация
приводит к совпадению с другим разрешенным набором дифференциальных признаков). Надо добавить, что у означающего свой набор, а у
означаемого — свой. И тезис о немотивированности языкового знака,
110
мо ж н о л и е д и н о ж д ы в о й т и в о д н у и т у ж е р е К у ?
равно как и тезис об асимметричности знака, согласно говорят против
ковариативности означающего и означаемого. Метафора листа бумаги
работает только до определенных пределов.
Все эти положения действительны для синхронии. В диахронии
действуют до сих пор недостаточно изученные законы мутаций, когда
в речевой деятельности возникают инновации, которые, будучи принятыми и тем самым конвенциализированными, получают доступ в
систему, модифицируя ее. Соссюр говорил о том, что знак одновременно «неприкасаем» (intangible) и изменчив. Т. е. конвенциональность знака не допускает нарушения конвенций, знак навязывается
индивиду, но в то же время — в процессах живой речевой деятельности он не может не изменяться, деля это свое свойство со всеми
прочими объектами культуры.
Итак, мы приходим к вполне тривиальным выводам. Можно ли
единожды войти в одну и ту же реку, тем более — дважды? В нашем случае «река» — это либо отдельный знак, либо система языка
в целом. Ответ: можно, если это река «эмическая», т. е. определяемая
набором дифференциальных признаков, и нельзя, если это река «этическая», т. е. варьирование имеет место на «алло-уровне» или, лучше,
в пределах «алло-сферы».
Выше упоминалось о «неприкасаемости» знака. Некоторые авторы, главным образом из постмодернистского «лагеря», склонны драматизировать и это положение, говоря о «репрессивности» языка, о
подавлении индивидуальной свободы (не зря же и Соссюр говорил об
индивидуальном выборе знака в речевой деятельности как о «вынуж-
денном ходе»). Это и есть вторая из идей, связанных с соотношением
изменчивости и стабильности, которую хочется кратко обсудить.
Прежде всего мы имеем здесь в виду полемику У. Эко с К. ЛевиСтросом по поводу противопоставления структурного и серийного
мышления. Полемика эта уходит корнями в 60-е годы, когда Леви-Строс
выступил против идей (и практики) Пьера Булеза, композитора, дирижера и теоретика музыки. Булез и был родоначальником так называемого
серийного мышления как новой поэтики, основанной на спонтанном —
в процессе творчества — порождении структур (а, точнее, бесструктурных «серий»), не опирающемся на какой бы то ни было предзаданный
язык. Предоставим слово самому Булезу: «Серийность становится формой поливалентного мышления. Это категорическое отвержение классического мышления, желающего, чтобы форма была, с одной стороны,
предзадана и в то же время представляла собой общую морфологию.
Здесь (в серийном мышлении) вы не найдете предуготованных ступе-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]