Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Когнитивная лингвистика. В поисках идентичности
.pdf
131
гр е х и а ф ф е К т : н е К о т о р ы е а С П е К т ы С е м а н т и К и
системы, аффект же есть резкое превышение (реже — понижение) соответствующего уровня, вызванное внезапным изменением ситуации.
Одновременно стоит отметить, что названные нарушения, отклонения отличаются с точки зрения их контролируемости субъектом:
неконтролируемым обычно признается аффект (не случайно в юриспруденции признание того факта, что противоправное деяние совершено в состоянии аффекта, считается основанием для более мягкого
наказания), в то время как грехи человек, как считается, может (и даже
должен) не допускать, здесь признается контролируемость (хотя в
действительности ситуация сложнее, и итоговая картина для данной
культуры зависит от степени признания свободы воли или, напротив,
предопределенности). Порок, по-видимому, универсально признается
как деяние, которое человек в силах не допустить, т. е. деяние (состояние), потенциально контролируемое.
Таким образом, грех и аффект связывает отношение к норме.
Это и объясняет — в частности, на примере концептуально достаточно далеких систем (христианство и буддизм), почему возникает
своего рода интерференция этих понятий. Если очень сильно примитивизировать те отношения, о которых сейчас идет речь, то можно сказать: нехорошо нарушать норму, будь то предписанная норма,
будь то норма «статистическая», т. е. дескриптивная. Аффект — это
по определению нарушение нормы, нормы, условно говоря, статистической, дескриптивной; в глазах буддиста аффект пагубен, вне зависимости от того, «хороший» это аффект или «плохой» — т. е. кле-
ша, т. е. определенный аналог греха. (Здесь есть отдаленная аналогия с учением о стрессе: с одной стороны, есть стресс и дистресс,
как будто бы отличающиеся знаком; с другой стороны, полагают, что
чрезмерный стресс пагубен сам по себе, что, вообще говоря, подтверждается эмпирически.)
Еще одна оговорка применительно к пониманию природы аффекта
должна быть сделана с учетом когнитивно-информационной ориентации буддизма. Я имею в виду ту особенность буддизма, которая делает акцент на знании там, где христианство говорит об оценке («хорошо / плохо»). Для буддизма один из основных клеша (а в ряде систем
и основной) — это моха, авиджа, т. е. незнание, неведение: наиболее
часто фигурирующий набор клеша — это пятерица лобха, доса, моха,
мана, уддхачча, т. е. ‘алчность, гнев, неведение, гордыня, тщеславие’.
В переводах соответственно буддологи говорят об аффекте (страсти)
неведения наравне с аффектом (страстью) алчности либо гнева. Что,
конечно, вне индо-буддийского контекста звучит непривычно.
132
гр е х и а ф ф е К т : н е К о т о р ы е а С П е К т ы С е м а н т и К и
В трудах апостолов, в патристике, с одной стороны, и в буддийских сочинениях, с другой, можно найти высказывания, которые
также роднят буддийское понятие клеша и христианское (хотя и не
только христианское) понятие греха. Здесь важно обратить внимание на этимологию слова клеша. Это существительное происходит
от глагола клиш со значениями ‘страдать, мучить(ся), претерпевать’.
И сами клеша соответственно расцениваются не как «вина» человека, а как его беда, род болезни, которая «мучает» его. Плох не носитель клеша, а сам по себе этот «недуг». В «Дхаммападе» сказано:
«Совершая злые дела, глупец не понимает этого. Неразумный мучается из-за своих дел подобно снедаемому огнем» (Дхаммапада: 136).
Но точно так же подходит к этому вопросу и св. Исаак Сирианин:
«И для чего тебе ненавидеть его (грешника. — В. К.)? Ненавидь грех
его» (Добротолюбие: 808). И ап. Павел говорит: «Не я делаю, но живущий во мне грех» (Рим.: 7, 20).
На примере семантики термина клеша мы только что видели, как
происходит семантическое изменение содержания термина. Обращаясь к более общим закономерностям изменения семантического
наполнения той или иной лексемы, мы можем сказать, что, с одной
стороны, наблюдается как расширение, так и сужение семантики,
а с другой, либо «позитивизация», либо «негативизация» семантики — т. е. переход от нейтрального или положительного значения к
положительному (позитивизация) либо отрицательному (негативизация). В этой связи можно обратиться к уже упоминавшемуся понятию
доса — одному из основных клеша. В словаре Чайлдерса для доса
дается два перевода: ‘гнев’ и ‘ненависть’. В бирманском языке, где
есть заимствование из пали дота, это слово не употребляется в значении ‘ненависть’, но только лишь в значении ‘гнев’. В то же время
существует исконное бирманское слово моун ‘ненавидеть’, которое
как будто бы только в этом значении и употребляется. Между тем в
существующих словарях не отмечается употребление этого слова с
так называемым модальным субстантиватором сайа — моунсайа: это
слово регулярно используется родителями и, шире, взрослыми для
порицания нашаливших детей. Буквально, если исходить из словарного значения глагола моун, это образование должно было бы означать ‘[ты есть тот] кого можно (нужно) ненавидеть’. Вполне очевидно, что в действительности значение другое, более «мягкое»: ‘[ты есть
тот] на кого можно (нужно) гневаться, сердиться’. Кстати, существует
параллельное указанному антонимическое выражение от глагола чхи
‘любить’: чхисайа, которое употребляется в значение ‘какой милый,
133
гр е х и а ф ф е К т : н е К о т о р ы е а С П е К т ы С е м а н т и К и
славный’, т. е. букв, ‘[ты есть тот] кого можно (нужно) (по)любить’
(чаще всего тоже применительно к детям).
Такое «смягчение» семантики, которое мы видим на примере особого употребления бирманского глагола моун, можно посчитать относительной «позитивизацией». Все-таки, надо согласиться, гнев — более «мягкий» аффект, нежели ненависть (последняя, впрочем, вообще
не принадлежит к аффектам).
А как обстоит дело с русским ненавидеть? Словарь Фасмера указывает, что этот глагол появляется как результат присоединения отрицания к глаголу навидѣти ‘охотно смотреть, навещать’. Иначе говоря,
имеет место явная «негативизация» исходно нейтральной, «безобидной» семантики. Похоже, это явление достаточно характерно для русского языка, ср. развитие семантики таких слов, как сволочь, негодяй,
подонки и др.
В целом, однако, для становления семантики лексем, связанных с
обозначением аффектов, типична иная «стратегия»: этимон лексемы с
семантикой аффекта означает физическое состояние, действительное
или «приписываемое» тому, кто находится в состоянии соответствующего аффекта. Примером может служить англ. anguish, которое в сов-
ременном языке означает что-то вроде агонизирования, физиче ского
или нравственного, эмоционального, этимологически же означает
‘давиться’, ср. также лат. angustus ‘тесный’.
Возвращаясь к слову гнев и другим словам того же корня в русском языке, стоит отметить, что, во-первых, разные части речи здесь
употребительны с явно неодинаковой частотностью. Наиболее частотно существительное, наименее частотен глагол гневаться, который и
стилистически сильно маркирован. Во-вторых, нормально это действительно обозначение аффекта — при том, что менее интенсивные
эмоции того же спектра, прежде всего сердиться (это уже не аффект),
выражаются словами гораздо большей частотности, и частеречное
распределение здесь обратное: наиболее частотен глагол, наименее —
существительное.
Любопытно здесь и сравнение с другими языками. Так, англ. anger
и рус. гнев, вопреки словарям, не являются переводными эквивалентами. Не is angry with you не означает ‘Он гневается на тебя; Он испытывает гнев по отношению к тебе’ — адекватный перевод ‘Он на
тебя сердится’.
Если считать аффект разновидностью эмоции, то можно сказать,
что, во-первых, русский язык — как на это указывают многие авторы, прежде всего Вежбицкая, в большей степени склонен выражать
134
гр е х и а ф ф е К т : н е К о т о р ы е а С П е К т ы С е м а н т и К и
эмоции, чем, например, тот же английский, а во-вторых, не склонен
смягчать эмоции — переходить от аффекта к собственно эмоциям:
если уж гнев — то гнев, а не значительно более мягкая «сердитость».
Некоторую параллель можно усмотреть в соотношении рус. друг
и англ. friend. Как хорошо показала та же Вежбицкая, эти слова также не являются переводными эквивалентами. Англ. friend больше
соответствует рус. приятель и даже, иногда, знакомый. Т. е. семантическая область та же, но в английском языке значение гораздо более
нейтральное, размытое, без эмоциональной определенности и своего
рода «яркости».
В сущности, во всех бегло рассмотренных случаях мы имеем дело
с фрагментами разных картин мира.
Ко н ц е П т «К о н ц е П т »*
Большинство авторов, предпринимающих обзор современной лингвистики, выделяют в ней три основных течения: генеративная лингвистика, функциональная лингвистика и когнитивная лингвистика.
Иногда последние два направления объединяют, тогда говорят о двух
направлениях — функциональном и формальном, где под формальным
понимается генеративная лингвистика. Но и при «слиянии» функциональной лингвистики с когнитивной последняя всё же сохраняет в рамках «большого функционализма» свою относительную автономию.
Вполне понятно, что — по крайней мере терминологически —
когнитивная лингвистика обязана своим появлением на свет когни-
тивной психологии. Когнитивная психология — течение, возникновение которого датируется абсолютно точно: она появилась (пусть
формально) в 1960 г. Именно в этом году Миллер и Брунер основали
в Гарвардском университете Центр когнитивных исследований. Вот
как пишет об этом сам Миллер в 1986 г.: «Выбирая термин “когнитивная”, мы сознательно противопоставляли себя бихевиористам. Поначалу мы хотели использовать нечто связанное с “ментальностью”.
Но “ментальная психология” — это звучало уж слишком нелепо.
“Психология здравого смысла” отсылала бы нас к области антропологических исследований, а “народная психология” слишком уж похоже на вундтовскую социальную психологию. Какой термин выбрали
мы? Мы остановились на термине “когнитивная психология”» (цит.
по [Шульц, Шульц 1998: 486]).
Мемориальные высказывания Миллера лишний раз подтверждают, что когнитивная психология возникла как отталкивание от бихевиоризма, который отказался от исследования ментальных процессов
(как ненаблюдаемых и неописываемых в доказательных утверждениях) и заменил психологию «наукой о поведении». Сегодня можно считать, что наследие бихевиоризма (и необихевиоризма) в значительной
* Впервые в: Научные чтения-2007: Конф. Петербургского лингвистического общества (Санкт-Петербург, 14 декабря 2007 г.): Материалы. СПб., 2007.
С. 12—17.
136
Ко н ц е П т «К о н ц е П т »
части преодолено (с удержанием того здравого, что было в этих направлениях); из этого, очевидно, следует, что акцентирование «когнитивности» теряет смысл — примерно так же, как при исчезновении
нечестности потеряло бы смысл подчеркивание честности, которая и
выделяется, естественно, как антипод нечестности.
Следовало бы из этого, что и когнитивная лингвистика с логической точки зрения теряет право на существование? Вообще говоря, не
обязательно. Вполне реалистичен сценарий, когда когнитивная лингвистика, получив стартовый импульс от когнитивной психологии, далее развивалась бы самостоятельно (будучи особой дисциплиной) и
перестала быть «критически зависимой» от когнитивной психологии.
В сущности, картина именно такова. И к настоящему времени когнитивная лингвистика — это довольно мощный пласт лингвистических исследований, это учебники, ассоциации, конгрессы, журналы
и т. п.
Представлены когнитивные исследования и в России. Похоже при
этом, что российская когнитивная лингвистика обладает своей спецификой. Если сравнить основополагающие монографии, учебники по
когнитивной лингвистике, вышедшие и выходящие на Западе, и аналогичные публикации российских авторов, то бросается в глаза различие в тематике; в частности, понятие концепта (концепт «концепт»),
вообще говоря, не находится в центре внимания наших западных
коллег, в то время как в российском изводе когнитивной лингвистики
концепты занимают едва ли не преобладающую часть «исследовательского пространства». Когда аналоги понятия «концепт» фигурируют
в западной литературе, чаще всего речь идет о более традиционных
категориях — обычно о понятиях. Вот, например, как толкуется понятие concept в энциклопедии «The Mind»: «Абстрактное или общее
понятие, которое может служить в качестве компонента (или “атома”)
теории. <...> Концепты могут быть более или менее ясными, и одна из
важнейших задач философии заключается в том, чтобы эксплицировать их» [Gregory 1987: 157—158]. Отвлекаясь от определенного влияния философии позднего Витгенштейна, которое можно усмотреть в
цитированной дефиниции, заметим, что это — достаточно типичное
«западное» толкование термина «концепт», где последнему не придается значения, отличного от того, которое традиционно для логики,
психологии, философии. В отличие от этого, российская когнитивная
лингвистика — это в значительной степени именно дискурс «вокруг
концепта», который трактуется как нечто специфичное именно в рамках когнитивных исследований. Иллюстрацией такого перенесения
137
Ко н ц е П т «К о н ц е П т »
абсолютного центра тяжести в когнитивной лингвистике в область
«концептологии» может служить учебное пособие З. Д. Поповой и
И. А. Стернина «Когнитивная лингвистика» (вышло в серии, которая
именуется «Золотая серия: Лучшие работы ведущих российских специалистов»); несмотря на название, это пособие фактически полностью посвящено понятию концепта.
Как водится, существуют разночтения в понимании того, что же
такое концепт. В только что упомянутом пособии Поповой и Стернина дается такая краткая дефиниция концепта: «Концепт — принадлежность сознания человека, глобальная единица мыслительной
дея тельности» [Попова, Стернин 2007: 19]. Есть опасения, однако,
что, следуя этому определению, выделить что бы то ни было невозможно. С одной стороны, не ясно, всё ли, что принадлежит сознанию
и мыслительной деятельности, подводимо под понятие концепта.
С другой стороны, Якобсон подчеркивал, что язык как таковой принадлежит сфере бессознательного [Якобсон 1978], и есть все основания согласиться с этим; если это так, то концепт как «принадлежность сознания» не имеет отношения к языку как «принадлежности
бессознательного» — и должен ли тогда заниматься концептами лингвист, пусть даже и когнитивный? Не очень понятно и то, что такое
«глобальная единица мыслительной деятельности». Почему именно
концепт («глобальная единица») попадает в центр мыслительной деятельности? Почему не суждение (пропозиция), например? Не структура типа фрейма, схемы, сценария и т. п.?
В той же книге можно найти и более распространенное определение концепта. Авторы пишут: «Мы определяем концепт как диск-
ретное ментальное образование, обладающее относительно упорядоченной внутренней структурой, представляющее собой результат
познавательной (когнитивной) деятельности личности и общества и
несущее комплексную, энциклопедическую информацию об отражаемом предмете или явлении, об интерпретации данной информации общественным сознанием и отношении общественного сознания к данному явлению или предмету» [Попова, Стернин 2007: 34]. Здесь, как
видим, уже ничего не говорится о сознании человека — оно заменяется
«общественным сознанием», хотя надо иметь в виду, что «общественное сознание» — это вовсе не сумма индивидуальных человеческих
сознаний, что бы мы под ними ни понимали — это самостоятельное
понятие. В любом случае существенная неопределенность сохраняется. В частности, всё, чем оперируют ментальные механизмы, обладает, очевидно, «относительно упорядоченной структурой». В чём
138
Ко н ц е П т «К о н ц е П т »
специфика именно концептов? Сомнительно также утверждение об
«энциклопеличности» информации, которую несет концепт. Например, допустим, вслед за авторами, что в немецком языке (в немецком
менталитете?) есть концепт Geschwister [Попова, Стернин 2007: 81].
Достаточно ли иметь этот концепт в своих ментальных механизмах,
чтобы полагать, что мы обладаем дефиницией Geschwister, необходимой и достаточной для соответствующей энциклопедической статьи?
Даже сам термин «энциклопедическая информация» здесь неудачен,
по скольку традиционно противопоставление языковых и энциклопедических знаний (хотя, справедливости ради, надо упомянуть, что не
все это различие признают).
В 2007 году вышла монография Ю. С. Степанова «Концепты»
с подзаголовком «Тонкая пленка цивилизации» [Степанов 2007]. Приведем длинную цитату из этой интересной книги:
Концепт можно определить как понятие, но понятие, расширен-
ное в результате всей современной научной ситуации.
Понятие без такого расширения — это предмет науки логики,
описание наиболее общих и существенных признаков предмета, указание его ближайшего рода и отличия его вида, т. е. рода и видового
отличия.
Концепт же — предмет иной науки — культурологии и описание
типичной ситуации культуры.
Понятие «определяется», концепт же «переживается». Он включает в себя не только логические признаки, но и компоненты научных, психологических, авангардно-художественных, эмоциональных и бытовых явлений и ситуаций. В этом смысле предмет нашей
книги — это «наука о ненаучном» [Степанов 2007: 19—20].
Приведенный пассаж содержит разнообразную информацию.
Не вполне понятно, как видится переход от «научной ситуации» в начале цитаты к «науке о ненаучном» в ее конце. Совершенно непонятно, почему из всех компонентов, входящих в соответствующие концепты, выделены именно «авангардно-художественные» — почему
не просто «художественные» ?
Тем не менее, как кажется, из цитаты можно извлечь характеристики некоторых вполне реальных «ментальных сущностей». Начнем
с того, что концепт у Степанова признается разновидностью поня-
тия. Сразу нужно вспомнить важнейшее различение у Выготского на-
учных (теоретических) и житейских (обыденных) понятий. Первые
нормально имеют дефиницию (это не всегда указание на род и ближайшее видовое отличие). Вторые суть своего рода умственные обра-
139
Ко н ц е П т «К о н ц е П т »
зы; каждый из нас понимает, что такое стул, стол (это проявляется в
том, что мы способны отличить стол от стула, равно как и от других
предметов), но вряд ли «наивный» носитель языка готов предложить
дефиниции для данных житейских понятий. Можно допустить, что
концепт и есть житейское понятие в смысле Выготского (ср. у Степа-
нова выше: «Понятие “определяется”, концепт “переживается”»).
Но при таком заключении мы не «утилизируем» все аспекты, которые содержатся в определении Степанова. А аспекты эти вполне реальны, когда Степанов говорит о многообразных «компонентах» концепта. Здесь следует вспомнить еще одну важную оппозицию культурно-исторической школы в психологии (и ее развития под флагом
деятельностного подхода)1: это различение значения и смысла, которое в психологию ввел А. Н. Леонтьев. Значение социально, смысл
индивидуален (или специфичен для культурно обособленной общности), он (смысл) имеет образно-чувственную природу. Смысл — это
«присвоенное» значение: когда действительное «для всех» значение
становится переживаемым «своим», с неизбежным добавлением личностного компонента, и в итоге мы получаем смысл; значение — это
«обобществленный» смысл: когда индивидуальный смысл распространяется на социум, он «становится» значением. Именно о смысле
можно сказать, вероятно, что он воплощает (или в нем воплощаются)
все ассоциации, связанные у данного человека (или общности людей) с соответствующим предметом или явлением.
Итак, можно сказать, что концепт — это житейское понятие в том
значении, которое придавал этому термину Выготский, «осмысленное» (буквально) всем богатством связанных с ним (а, вернее, с предметом / явлением) разнообразных ассоциаций. Языковой аспект состоял бы в том, что так понимаемому концепту отвечает слово или
(относительно) устойчивое словосочетание соответствующего языка.
Но при этом не учитывается еще один «оттенок» концепта: в целом
ряде работ их авторы полагают, что множество (система) концептов
(концептосфера) — это то, что характеризует данное культурно-языковое сообщество в отличие от всех прочих, отражает менталитет, если
угодно. Иными словами, некие концепты выступают своеобразными
«метками» соответствующих сообществ (как, например, понятие mate
для австралийцев, ср. [Wierzbicka 1997]). Здесь опять-таки речь идет
1
Не вдаваясь в специальное обсуждение этого вопроса, отметим, что мы
не считаем деятельностный и когнитивный подходы в психологии несовместимыми.
140
Ко н ц е П т «К о н ц е П т »
о достаточно реальных вещах, но нет уверенности, что для описания
соответствующих ситуаций необходима новая категория — тот же концепт. Существует понятие «национальной картины мира». Вполне разумно считать, что ее элементы иерархизированы, играют разную роль
в формировании национально-культурной идентично сти. В разных ситуациях иерархия будет разной (как в признаках этноса, если только не
придерживаться сталинского определения нации, ср. [Касевич 1999]).
Возможно, здесь пригодилось бы и понятие «семантической базы»
языка [Касевич 1997а; 1997б]. Семантическая база — это своего рода
когнитивный стиль, только не человека, а этно-языкового сообще ства;
как артикуляционная база характеризует «излюбленные» в данном
языке артикуляционные уклады, а перцептивная база — настроенность на определенные (психо)акустические эталоны, так и семантическая база отражает семантические кластеры сем, типичные для
данного языка.
Наконец, есть попытки соотнести понятие концепта с понятием
внутренней формы — то ли в смысле Гумбольдта, то ли в смысле Потебни (ср. [Демьянков 2007]). Но нужно ли переименовывать «внутреннюю форму»?
Можно было бы рассмотреть и другие представления о концепте — но, кажется, результат будет тот же: в тех случаях, когда вообще
можно понять, о чем говорит автор, «это» уже есть, и вместо попыток
вводить новое понятие лучше было бы разобраться в старых2. В частности, остается неясным отношение концептов к мышлению и сознанию3, к языку, к понятиям, смыслам, ассоциациям, представлениям об
апперцепции и ряду других категорий, издавна обсуждаемых в философии, психологии, логике. Пока соответствующие точки над і не поставлены, необходимость введения понятия концепта в когнитивную
теорию, в когнитивную лингвистику не представляется безусловной.
Пока же ситуация поневоле напоминает высказывание епископа
Беркли: «Мы поднимаем пыль (словесную. — В. К.), а потом жалуемся, что плохо видно».
А еще вспоминается старый добрый «принцип Оккама»: «сущности не должны умножаться сверх необходимости».
2
Например, утверждается, что «мышление человека невербально, оно осуществляется при помощи универсального предметного кода» [Карасик, Стернин 2007: 7]. Это — очень сильное утверждение, с которым вряд ли согласятся
большинство психологов.
3
Большинство авторов, пишущих о концептах, по-видимому, не различают
мышление и сознание, что, конечно, не может быть безоговорочно принято.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]