Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Когнитивная лингвистика. В поисках идентичности
.pdf
71
яз ы К и з н а н и е
своего рода пользовательский интерфейс. Иначе говоря, язык служит
лишь для ввода / вывода данных и особенно знаний, его функция —
исключительно коммуникативная; сами же знания закодированы посредством некоторого другого кода (типа, возможно, предметного кода
в концепции Н. И. Жинкина)2 и лишь подлежат переводу на интерсубъектный код естественного языка. С одной стороны, это хорошо согласуется с абсолютным приматом коммуникативной функции языка по
отношению ко всем прочим. С другой стороны, принято считать, что
язык выполняет одновременно когнитивную функцию — выступает
средством не только передачи, но также хранения, а в какой-то степени и порождения информации. Последнее означает, что по крайней
мере части знаний, которыми владеет и оперирует человек, должна
быть свойственна языковая форма.
Еще более определенную позицию занимают многие авторы,
исследующие проблему картины мира3. Отвлекаясь от целого ряда
аспектов этой проблемы, разных к ней подходов, можно упрощенно
представить один из самых распространенных подходов следующим
образом. Языковой коллектив членит в своем восприятии действительность и номинирует вычлененные элементы — дает им имена. Некоторые наиболее абстрактные, распространяющиеся на целые классы
явлений отношения аналогичным образом закрепляются в плане содержания грамматических категорий. В результате семантика словаря
и семантика грамматики, «сложенные» вместе, могут и даже должны рассматриваться как выработанная данным коллективом картина
мира. Принятие этой точки зрения означает, что знания человека о
мире фиксируются именно в языковой форме: даже более, они суть не
что иное, как семантическая система языка4. Человек оперирует эти-
3
Мы не будем вдаваться в обсуждение терминологических разногласий о
предпочтительности выражений «картина мира» — или же «образ мира», «мо-
дель мира», которые мы склонны принимать скорее как синонимы. Подробный
и глубокий обзор ранних концепций, связанных с понятием картины мира, см. в
работе В. И. Постоваловой [Постовалова 1988].
4
Так или иначе проявляющееся отождествление членов триады «действительность — мышление — язык» имеет длительную традицию, достаточно назвать в этой связи имена Гумбольта, Потебни, Хайдеггера, Гадамера, ср. такие характерные высказывания, как: «Мышление, будучи выражаемо, просто делает невысказанное слово Бытия языком. <...> Бытие становится, освещая себя, языком»;
цит. по [Taber 1983: 171]; «...на языке основано и в нем выражается то, что для
человека вообще есть мир. ...тут-бытие мира есть бытие языковое» [Гадамер 1988:
512]. Мы не можем обсуждать здесь специально этот вопрос и его историю.
72
яз ы К и з н а н и е
ми знаниями, хотя степень их осознанности в целом незначительна.
Точнее, имплицитна системность такого рода знаний, действительная
для соответствующих элементов сеть отношений, сами же элементы в
той или иной мере осознаются.
По мнению ряда авторов, подход, бегло очерченный выше, требует дополнения — различения двух видов картины мира — языковой и концептуальной [Брутян 1973; Караулов 1976]. Вполне понятно,
что знания человека о мире далеко не сводятся к тому, что отражают
лексемы и грамматические категории данного языка или даже всех
существующих языков. Скажем, закон Ома не является планом содержания какой бы то ни было лексемы или грамматической категории,
хотя он входит в ментальный тезаурус человека, получившего среднее образование. В то же время закон Ома, как и любая теория, теоретическое положение, не существует вне языкового выражения, и в
этом смысле языковая и концептуальная картины мира различаются
как язык и речь (текст): языковая картина мира, согласно сказанному выше, понимается как план содержания словаря и грамматики,
т. е. собственно языковой системы, концептуальная же картина мира
должна трактоваться как план содержания некоторого множества текстов энциклопедического характера.
Вместе с тем слишком прямая «привязка» картины мира к языку содержит, как кажется, существенный элемент упрощения. Начать
можно с того, что равным образом язык и картина мира изменчивы.
Однако можно ли с уверенностью утверждать, что эволюция семантической системы языка и картины мира (собственно языковой) —
это просто две стороны одного и того же явления? И наоборот: если
семантическая система языка сохраняется, означает ли это, что столь
же неизменно сохраняется и картина мира? Например, из наличия в
грамматической системе языка категории двойственного числа, повидимому, следует, что парность предметов есть особый семантический элемент в картине мира соответствующего коллектива. Однако
следует ли из наличия множественного числа, где последнее трактуется системой как ‘больше одного’ (‘больше двух’, ‘больше трех’
в случае вхождения в систему двойственного, тройственного числа),
что для картины мира действительна некоторая категория, объединяющая ‘два’, ‘десять’, ‘тысяча’ и т. д. в одно семантическое множество
в противопоставлении одноэлементному множеству ‘один’?
В русском языке наблюдается и другое противопоставление: наименования недискретного множества или даже просто родового имени вне семантики счета, с одной стороны, имени индивидного, еди-
73
яз ы К и з н а н и е
ничного экземпляра, принадлежащего тому же множеству (роду), —
с другой, ср. горох — горошина, жемчуг — жемчужина, чай — ча-
инка и т. п. В первом случае (единственное число — множественное
число) маркированной выступает семантика множе ственности, во
втором — единичности. Кстати, если в русском языке описанная семантическая оппозиция реализуется в словообразовательных моделях
(горох — горошина), то в семитских языках можно говорить, вероят-
но, о формообразовательных парадигмах с аналогичной семантикой,
ср. араб. тибнун ‘солома’ — тибнатун ‘соломина’, тамрун ‘финики’ — тамратун ‘финик’. Известно, что в архаических сообществах
были достаточно типичны системы счета ‘один, много’, ‘один, два,
много’, ‘один, два, три, много’. Естественно полагать, что именно такие древние системы счета отражает категория множественного числа, которая сохраняется в силу консервативности языка. Однако вряд
ли есть все основания утверждать, что для картины мира категория
‘больше одного’ сохраняет релевантность на любом этапе существования и развития культуры. В то же время категория индивидности
(горошина, жемчужина) в силу своей большей определенности, воз-
можно, имеет большие шансы на поддержание своего статуса в процессе эволюции языка и картины мира.
Чрезвычайно интересны семантические изыскания П. Флоренского и других авторов, которые демонстрируют различия в этимологии
таких слов, как, например, «время»: идея протяженности в «германском времени» и вращения (коловращения) в «славянском времени»
[Флоренский 1990б]5. Вполне оправданно усматривать в этимологиях
такого рода различие в культурах, в типе менталитета. Можно было
бы связать особенности славянской трактовки времени с определенным «ориентальным компонентом» в славянской, особенно русской,
культуре, ср., например, понимание времени в буддизме и других
индийских традициях как «круга без начала и без конца» [Takakusu
1947: 31]6. Вместе с тем нельзя не учитывать, что языковая семантика сплошь и рядом пережиточно отражает архаическую картину
мира, действительную для прасостояний культуры. Язык консервативен, что абсолютно необходимо для обеспечения преемственности в
5
Впрочем, герм. tij обозначало прилив и отлив (ср. англ. tide), погоду, так
что, возможно, представления о различиях в трактовке времени у германцев и
славян преувеличены.
6
Ср., однако: «...По кругу движется сознание многих народов, создавших
великие цивилизации древности» [Гуревич 1984: 47].
74
яз ы К и з н а н и е
существовании общества, и он — включая семантику — изменяется
заметно медленнее, нежели знания о мире.
А. Я. Гуревич пишет о разрыве в восприятии мира средневековым
западноевропейцем и той картиной мира, которую отражала используемая им латынь: «Но латынь сложилась в совершенно иную эпоху;
смысл слов, применявшихся в древности, в средние века изменился,
между тем как самый язык оставался прежним. Латынь, вне сомнения,
служила дополнительным препятствием для уяснения средневековыми людьми дистанции, отделявшей их собственное время от времени
античных авторов..., латынь скрывала от их взора качественный перелом в развитии мира, происшедший при переходе от римской эпохи к
средневековью» [Гуревич 1984: 139]. Здесь речь идет о ситуации, когда
культуру обслуживает другой — инокультурный и иноэтнический —
язык. Но в определенной степени то же действительно для положения
внутри одной культуры и одного языка при их эволюции во времени.
Иначе говоря, семантика языка может расходиться со знанием о мире
носителя этого языка. Какие-то фрагменты семантики приобретают
как бы формальный характер. Они регулируют употребление соответствующих слов и их форм, но не отражают представлений о мире,
релевантных для носителей языка.
В качестве иллюстрации можно опять-таки сослаться на семантику времени. Хорошо известно, что представления о времени в разные
периоды и в разных ареалах существенно отличались. В особенности после работ М. М. Бахтина, который ввел понятие «хронотопа»
[Бахтин 1987], появилось осознание неразделенности времени и пространства в картине мира «досовременного» человека. «“Пространственное” понимание времени нашло свое выражение в древних пластах многих языков, и большинство временных понятий первоначально
были пространственными» [Гуревич 1984: 110]. Лишь с конца XII в.
у городского западноевропейца начинает преобладать представление
о времени однонаправленном и уже лишенном спациализации [Там
же: 162—166]7.
Хотелось бы обратиться в этой связи к материалу бирманского
языка. В этом языке существует особая глагольная категория «другого
времени / места». Как известно, основные точки отсчета, координа-
7
Ср. аналогичную картину в принципиально ином культурном ареале —
дальневосточном, где «в китайском языке... апеллируют вовсе не ко времени,
а, в сущности, к пространству <...> к пространству, которое замещает время»
[Hockett 1954: 119].
75
яз ы К и з н а н и е
ты, по отношению к которым осуществляют свою функцию категории
дейктического плана, это ‘я-здесь-сейчас’ применительно к данному
коммуникативному акту. Соответственно, семантику названной категории можно описать как ‘не здесь и/или не сейчас’. Глагольные формы, снабженные показателем этой категории -кхэ1-, противопоставляют некоторой ситуации прежнюю (‘раньше’) либо будущую (‘потом’)
или же указывают на разделенностъ в пространстве (‘там’), см. об
этом [Касевич 1990а].
Судя по имеющемуся материалу, глагольные формы с данной семантикой появились не позже XI в., так что в принципе можно говорить о «древних пластах» языка. Но функционирование категории
«другого времени / места» в современном бирманском языке как будто бы ничем не отличается от закономерностей, свойственных древнебирманскому языку. Вместе с тем менталитет, по крайней мере, образованного бирманца нашего времени вряд ли чужд представлениям об
однонаправленном времени, «эмансипированном» от пространства.
Иными словами, пример показывает определенное расхождение
между структурой знаний (картиной мира) и семантической структурой языка. Последняя приобретает в известном смысле формальный
характер.
Заметим, что ссылка выше на бирманца «образованного», как
вполне понятно, не случайна. Кто-то из математиков писал, что математическими знаниями на уровне XX в. владеет ничтожный процент людей. Лишь малая доля ориентируется в математике на уровне XVIII в. Что же касается основной массы наших современников, то
ее «математический уровень» не слишком отличается от древнеегипетского. То же самое, с известными поправками, можно, вероятно,
сказать об очень многих сферах интеллектуальной и общественной
жизни человека. Психологи, культурологи зачастую идеализируют
среднего современника, когда резко противопоставляют его мировосприятие мировосприятию средневекового или даже древнего человека. В действительности же в пределах одного временного среза — относящегося, в частности, и к сегодняшнему дню — можно обнаружить представителей разных типов мировосприятия, отвечающих и
разным прошлым эпохам (как можно обнаружить и сосуществование
фрагментов разных образов мира у одного и того же человека — подобно присутствию в человеческом организме атавистических черт,
в том числе дочеловеческих).
«Античное понятие, — говорит О. М. Фрейденберг, — формально
строится по семантике образа, и, если мы ее игнорируем, мы приписы-
76
яз ы К и з н а н и е
ваем античности наше формально-логическое мышление» [Фрейденберг 1978: 178]. Вообще, согласно Фрейденберг, переход от мифологического мышления к «отвлеченному» есть переход от оперирования
образами к оперированию понятиями. Но и здесь, нам кажется, есть
элемент идеализации «нашего формально-логического мышления».
Если «наше» относится к исследователю, то возражений в целом
может и не быть; если же имеется в виду «человек с улицы» — а отчасти и исследователь, когда «в заботы суетного света он малодушно
погружен», — то вряд ли есть основания говорить о формальном, дискурсивном мышлении как преобладающем режиме интеллектуальной
деятельности человека нового времени. Можно лишь утверждать наличие потенциальной возможности, способности, развитой в той или
иной степени, к мышлению означенного типа.
В то же время в трудах О. М. Фрейденберг и ряда других авторов
чрезвычайно убедительно показана специфичность мифологического
мышления, абсолютно доминирующего для архаических сообществ.
Из признания этого факта вытекают весьма существенные, с нашей
точки зрения, следствия. Ведь на стадии абсолютного преобладания
мифологического мышления язык в целом уже обнаруживает все те
свойства, которые мы отмечаем для современных языков, сходную по
характеру базовую лексику и сходный набор грамматических категорий. Коль скоро это так, то, как в сущности и говорилось выше, человек нового времени получает в наследство язык, сформировавшийся
для обслуживания существенно иного (с учетом сделанных оговорок)
типа мышления.
Зададим, однако, снова вопрос: в каком смысле можно противопоставлять мировосприятие, мышление нового времени мышлению
«старому» — мифологическому, религиозно-мифологическому, мифопоэтическому? Означает ли это противопоставление замену одного типа другим? Оправданно ли, в согласии с некогда популярной
концепцией Леви-Брюля, видеть сущность такой оппозиции в смене
пралогического мышления формально-логическим?
Что касается последнего вопроса, то хорошо известны возражения против теории Леви-Брюля, особенно в работах отечественных
авторов, которые главным образом сводятся к невозможности успешной производственной деятельности архаического человека, если
последний не руководствуется пониманием причинно-следственных
отношений и других категорий обычной формальной логики. Однако
это традиционное возражение, по-видимому, существенно упрощает ситуацию. Для сколько-нибудь успешной деятельности требуется
77
яз ы К и з н а н и е
понимание типовых ситуаций, а понимание можно определить и как
«недискурсивное (точнее, не обязательно дискурсивное) схватывание
целостности на различных уровнях и в различных формах познавательного процесса» [Автономова 1988: 243]. Иными словами, практический опыт — необходимое условие эффективности деятельности — требует объяснения того или иного рода, а объяснение, т. е.
понимание, принимает разный вид, в том числе и недискурсивный
(хотя, конечно, и недискурсивность может реализоваться по-разному). «И образ, — замечает О. М. Фрейденберг, имея в виду образ
допонятийного мышления, — логическая познавательная категория»
[Фрейденберг 1978: 181]. Точно так же говорят о «логике мифа» [Голосовкер 1987].
«Нелогичное» отождествление субъекта и объекта, части и целого
и другие особенности архаического мировосприятия на деле отнюдь
не препятствуют успешному приспособлению к среде; скорее напротив — функционально они именно этой цели и служат. Они «затушевывают» одни противоречия в пользу устранения других, в некотором
отношении более важных. Так, мифологическая трактовка умирания
и смерти как оживания и жизни служит мощным объяснительным
средством для структурирования релевантных фрагментов опыта —
от циклично сти природных явлений до установления этических регулятивов через идею бессмертных богов. Речь идет не столько об отсутствии логики, сколько о другой логике с другими соответственно
правилами.
В любом случае недискурсивное, образное мышление, мифологизирование никоим образом не приходится считать достоянием исключительно прошлого8. Выше уже делались «намеки» на то, что обыденному сознанию современного человека, в том числе и теоретически
ориентированного, архаическое мировосприятие отнюдь не чуждо.
Питер Брук говорит, что «у каждого актера есть некоторая зона — назовем ее зоной бессознательного, — которая корнями уходит в самые
глубокие, примитивные зоны. То есть в ней, в этой зоне, заключается
вся история человечества, начиная с самых ранних веков» [Брук 1989:
152]. Это проницательное замечание кажется возможным распространить на людей вообще, а не только на актеров (просто у последних
указанная черта должна проявляться более ярко). Речь идет, с нашей
точки зрения, прежде всего именно о сохранении у человека нового
8
Мы воздерживаемся от обсуждения общего вопроса о применимости понятия недискурсивности к «языку мысли» [Fodor 1980b: 174—194].
78
яз ы К и з н а н и е
и новейшего времени способности — и склонности — строить сравнительно простые, базирующиеся на образах целостные когнитивные
схемы недискурсивного характера, которые для соответствующей
предметной области выполняют объясняющую и предписывающую
функции. Но таковы родовые черты мифа (ср. [Автономова 1988:
178]). В основе здесь лежит непосредственное, холистского типа реагирование на действительность, хотя в дальнейшем возможно, разумеется, превращение мифа в достаточно сложную, подчас изощренную конструкцию при сохранении его основного характера.
Итак, есть все основания полагать, что недискурсивное мышление не является исторически преходящей категорией, оно сохраняется
у человека нового и новейшего времени. Исторически преходящим
является лишь его абсолютное доминирование, фактически монопольное положение — «в пределах» как человечества, так и каждого
конкретного человека.
Вернемся в свете сказанного к вопросу о семантике языка. Можно
ли считать, что с появлением дискурсивного мышления и дальнейшим перераспределением сфер в когнитивной деятельности человека
изменяется и характер языковой семантики? Выше уже в общих чертах говорилось, что сравнение какого-либо современного языка с его
же характеристиками в прошлом9 обычно не демонстрирует принци-
пиальных изменений в типе семантики. Что касается современного
состояния различных языков, то, конечно, лишь крупномасштабные
и кропотливые исследования смогут прояснить соотношение элементов дискурсивности и недискурсивности в их семантике. Известны,
однако, факты, принадлежащие языкам разных ареалов и систем (некоторые из них уже фигурировали в нашем изложении), которые в какой-то степени проливают свет на означенную проблему. В литературе высказывались и теоретические положения, имеющие к проблеме
непосредственное отношение.
Прежде всего в этом контексте следует упомянуть взгляды фрейдистов и в особенности Ж. Лакана, который настаивает на непосредственной связи языка и бессознательного. Последнее по природе
своей носит недискурсивный и в значительной степени мифологизирующий характер. «Бессознательное, — утверждает Лакан, — струк-
9
Конечно, надо учитывать, что письменные источники чаще всего относятся к не столь уж отдаленным эпохам и даже реконструкция максимальной
глубины (отвлекаясь от ее гипотетичности) не позволяет восстановить древнейшие пласты существования языка.
79
яз ы К и з н а н и е
турировано как язык» (цит. по [Автономова 1988: 231])10. Однако в
концепции Лакана, по-видимому, отсутствует четкое разграничение
языка и речи, отсюда и формулировки типа «бессознательное — это
речь Другого» (выделено нами. — В. К.). Он говорит о том, напри-
мер, что «в языке находят свое выражение те или иные симптомы болезни — их можно увидеть по смещениям, сгущениям в словесной
материи, по конверсиям, позволяющим духовному запечатлеваться в
теле и в языке» [Автономова 1988: 231]. Из приведенной цитаты ясно,
что феномены, на которые ссылается Лакан, имеют место отнюдь не
в языке, а в речи (тексте), и, следовательно, реально имеется в виду
семантика текста как проявление бессознательного.
М. Бланко, напротив, считает, что язык, подобно науке, построен
на законах двузначной логики, и говорит о «невозможности свести
симметрические сущности11 к языку в силу глубинной противоположности между ними» (цит. по [Maw 1987: 380]). Стремление к логизации языка вообще очень распространено. Оно сказывается и в попытках усмотреть строго логические основания в строении парадигм12, и
в таком толковании лексических единиц, которые оборачивались бы
формальными дефинициями, где в известной степени утрачивается
важная граница между собственно языковым и логическим. В то же
время, скажем, Л. Ельмслев и Р. Якобсон говорили о партиципативном характере важных языковых оппозиций, где семантика одного из
членов одновременно входит в семантику другого — а это уже тип
отождествления, свойственный мифологическому мировосприятию.
Джоан Мо приводит любопытные факты языка суахили, которые, по
ее мнению, демонстрируют «симметрический» характер соответствующих семантических явлений — неразличение субъекта и объекта13,
внутреннего и внешнего. Автор склоняется к мысли о том, что «язык...
отражает структуру как сознательного, так и бессознательного в ментальности человека» [Maw 1987: 380].
10
При этом Лакан вообще «нигде не различает мышление и язык» [Bär
1971: 246].
11
Под симметричностью Бланко, вслед за Фрейдом, понимает такие типичные характеристики бессознательного, как отождествление части и целого,
внутреннего и внешнего и т. п.
12
В последнее время предпринимаются попытки показать сложное устройство морфологических парадигм [Bybee 1985].
13
Ср.: «В мифе действующее лицо совершает то (или с ним совершают
то), что он сам собой представляет. Субъект и объект слиты» [Фрейденберг
1978: 73].
80
яз ы К и з н а н и е
Такого рода факты можно приводить почти бесконечно14, и, как
уже отмечалось выше, представляется в высшей степени целесообразным специальное изучение семантики разных языков с данной
точки зрения. Повторим, однако, принципиальное положение, предварительно сформулированное в предшествовавшем изложении: если
семантика языка архаического человека всегда отвечала мифологическому, недискурсивному мышлению (ибо другого практически не
суще ствовало), если, далее, тип языковой семантики не претерпел
радикального изменения при вступлении в новое время — то из этого с неизбежностью должно следовать, что языковая семантика как
таковая в принципе и в современных языках носит — в основных своих чертах — недискурсивный характер, воспроизводит архаиче ский
тип мышления; ср. [Голосовкер 1987; Налимов 1989].
Ничего удивительного в этом и нет, если данный тип мышления —
это один из двух (?) основных, наряду с дискурсивным, которые присущи человеку нового и новейшего времени. Возникает другой вопрос: если семантика языка носит по преимуществу недискурсивный
характер, то как осуществляется переход от такой семантики к семантике произвольного текста, которая вовсе не обязательно несет только
лишь указанные содержательные характеристики?
В более широком контексте здесь усматриваются две проблемы.
Первая связана с переходом от континуальных когнитивных «картин» к фреймам, ментальным моделям, вторая — с переходом от этих
последних к семантическим структурам текста с использованием семантического алфавита языка как системы. Что касается второй проблемы, то мы имеем дело с очень плохо исследованным процессом
порождения смыслов: семантика текста отнюдь не представляет собой механической суммы значений единиц и их форм, из которых слагается текст. Один из аспектов семантических преобразований этого
рода — дальнейшая дискретизация и, следовательно, «дискурсивизация», которая начинается уже на стадии первичной структурации когнитивного опыта, упоминавшейся выше (с этим этапом соотносимо
использование «предметного кода», см. выше).
14
Можно было бы сослаться и на материал некоторых тибето-бирманских
языков, например лису, где типичны высказывания, позволяющие двоякую интерпретацию: ‘Х воздействует на Y или ‘Y воздействует на Х — важнее оказыва-
ется не противопоставление агенса и пациенса, а выбор темы (топика) сообщения [Hope 1981]. Другой иллюстрацией могло бы служить явление энантиосемии.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]