Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Когнитивная лингвистика. В поисках идентичности
.pdf
о м е ж К а т е г о р и а л ь н ы х С в я з я х в я з ы К е
151
Как можно видеть, в примерах фигурировали логически импликативные связи между языковыми категориями, составляющие лишь
один из возможных типов. А есть ли вообще какая бы то ни было связь
между, скажем, категорией каузатива и категорией наклонения или
времени? Никто еще, по-видимому, не пытался не только описать все
связи в пределах языковой системы (скажем, в конкретном языке), но
и просто дать обзор типам, разновидностям таких связей. Разумеется,
невозможно рассчитывать на выполнение, даже самое схематическое,
такого рода задачи — инвентаризации типов связей между языковыми категориями — в рамках небольшой статьи. Мы попытаемся лишь
очертить подходы к данной проблеме на примере всем известных и
многократно обсуждавшихся случаев.
Начать можно с того, что, подобно разделению связей между элементами языка на синтагматические и парадигматические, эти же типы
связей можно усмотреть между категориями. Уже упоминавшееся согласование — очевидный пример синтагматической связи. Впрочем,
более полное описание согласования с интересующей нас точки зрения
должно учитывать и парадигматический аспект, если таковой считать
необходимо присущим частеречной характеристике слова: согласование есть присвоение одноименной категории синтагматически связанным словам разных частей речи, ср. согласование в роде, числе и падеже определения-прилагательного и определяемого-существительного.
ин ф и н и т и в и и м П е р а т и в
В качестве примера парадигматической связи между грамматическими категориями может фигурировать пересечение функций императива и инфинитива в русском языке, ср. Сиди! ↔ Сидеть! В этом
хрестоматийном примере члены разных субпарадигм глагола оказываются изофункциональными (разумеется, без учета прагматико-стилистических аспектов).
При описании феномена частичной изофункциональности инфинитива и императива не учитываются, насколько мы можем судить,
существенно разные положения в системе инфинитива и императива.
Не пытаясь, разумеется, дать всестороннюю характеристику категории инфинитива в русском языке, отметим следующие важные ее характеристики.
Инфинитив — словарная форма слова, которая выступает как словарный представитель глагольной лексемы. Это не просто лексико-
152
о м е ж К а т е г о р и а л ь н ы х С в я з я х в я з ы К е
графическая конвенция. В идеале из словарного статуса словоформы
должны вытекать два следствия. С точки зрения морфологии, словарная форма слова — это та его форма, которая наиболее эффективным
образом порождает парадигму, будучи объектом приложения соответствующих правил (ср. с понятием основного алломорфа морфемы). Роль инфинитива с этой точки зрения еще не изучена достаточно
полно, но по крайней мере можно сказать, что существует важный
набор категориальных форм, которые производятся именно от (основы) инфинитива. Как хорошо известно, в русском языке представлены две главные глагольные основы: презентная и основа инфинитива/
прошедшего времени. Именно от второй из них порождаются императивные формы многих глаголов: императив в этом случае формально представляет собой основу инфинитива, ср. стоять → стой (роль
осново образующего аффикса -а- оставляем за рамками рассмотрения).
С точки зрения синтаксиса, словарная «исходностъ» (в случае инфинитива она же «неопределенность») сказывается в значимой поли-
функциональности словарной формы. Известно, что в определенных
контекстах инфинитив может выступать в роли сказуемого, причем,
что надо рассматривать отдельно, подменяя разные глагольные времена, ср. известное А царица — хохотать, где неопределенная (неличная) форма глагола заменяет личную и изофункциональна, вероятно,
прошедшему времени с начинательным способом действия, т. е. ≈ ‘захохотала’. Глагол в инфинитиве может использоваться в условных
предложениях, ср. Позволить ему выступить на конференции — сты-
да потом не оберешься.
Инфинитив выступает и в функции оптатива, ср. Мне бы сейчас в
отпуск пойти, устал я очень. В других контекстах инфинитив лишь
формально обозначает некую синтаксическую связь, обычно управление, между двумя глагольными формами в составе соответствующей
синтаксической конструкции, ср. пошел купаться, любит плавать,
и т. п.
Инфинитив выполняет и именные синтаксические функции, причем типичны конструкции, где одновременно подлежащее и сказуемое выражены инфинитивными глагольными формами, хотя это и не
обязательно, ср. Курить — здоровью вредить и Продолжать курить
при таком диагнозе — просто глупо. Именной по существу является
и функция определения, ср. время любить. Можно сказать, что для
инфинитива характерна определенная диссоциация семантического
и формального: его глагольность — преимущественно в сфере се-
153
о м е ж К а т е г о р и а л ь н ы х С в я з я х в я з ы К е
мантики, она выражается в том, что инфинитив называет ситуацию.
Но этим глагольность инфинитива почти исчерпывается; из глагольных грамматических категорий инфинитив знает лишь оппозицию по
виду. Не случайно в истории языкознания известны попытки вывести
инфинитив из состава глагольных форм, включив его в класс имен на
правах глагольного имени, имени действия и т. п.
Представляется, однако, что корректнее другое решение: признать
инфинитив (максимально) немаркированной формой глагола. Все,
что говорилось выше, хорошо согласуется с такой трактовкой. Один
из существеннейших (вероятно, самый существенный) формальный
признак немаркированной формы как раз и состоит в том, что она —
в определенных контекстах — может замещать маркированную. Максимально немаркированная форма (примем возможность такого варианта) и должна быть максимально полифункциональной, обладая
способностью заменять наибольшее число противопоставленных ей
форм в наибольшем числе контекстов.
Таким образом, изофункциональностъ императива и инфинитива — это частный случай проявления немаркированности инфинитива. В области семантики мы имеем здесь дело с типичным для немаркированной формы поглощением семантики тех маркированных
форм, которые ей оппозитивны.
Остается, однако, вопрос: почему именно пересечение с императивом всегда в большей степени привлекало внимание исследователей — да и интуитивно, пожалуй, ощущается как наиболее
характерное для соотношения инфинитива с другими глагольными
формами?
По-видимому, ответ в том, что если инфинитив наименее маркированная форма глагола, то императив, напротив — наиболее маркированная (или одна из наиболее маркированных). Об этом говорит
уже коммуникативная предназначенность императива. Все прочие
формы связаны либо с передачей информации (повествование), либо
с запросом об информации (вопрос), и лишь императив — это прямое
волеизъявление, использование речевой информации в регулятивных
целях. Морфологически субпарадигма императива не случайно сильно отличается, как правило, от неимперативных субпарадигм, и здесь
демонстрируя свою маркированность. Это распространяется и на
русский язык, что мы не будем обсуждать (см. [Храковский, Володин 1986]). Иначе говоря, инфинитив и императив — это своего рода
полярные точки системы русского глагола, которые, как и полагается
противоположностям, сходятся.
154
о м е ж К а т е г о р и а л ь н ы х С в я з я х в я з ы К е
им П е р а т и в и у С л о в н о С т ь
Использование форм, материально совпадающих с императивными, для передачи семантики условности, — едва ли не более известный и многократно обсуждавшийся в литературе вопрос, чем
излагавшаяся выше проблема полифункциональности инфинитива.
Довольно часто говорят, что у форм императива есть «вторичная»
функция — выражение условности в соответствующих сложноподчиненных предложениях. Если согласиться с такой трактовкой, то,
с семантиче ской точки зрения, необходимо либо искать семантический инвариант, в равной степени объемлющий значение императивности и условно сти, либо постулировать семантическое поле, где одно
значение, центральное — вероятно, есть все основания считать таковым императивность, — связано неслучайными переходами с другим
значением, периферийным — семантикой условности.
По пути, который можно считать в известном смысле средним
между двумя указанными выше, идет, например, Н. Перцов. Он
усмат ривает в семантике предложений наподобие Пойди дождь
раньше, посевы еще можно было бы спасти своего рода «обращение» к дождю, просьбу, заклинание — т. е. разновидность императивной семантики [Перцов 2001]. Однако эта трактовка не убеждает.
Условные предложения рассматриваемого типа как правило выступают нереально-условными, контрфактическими, что видно и в приведенном примере: ясно, что в действительности дождя не было и
это — факт (точнее, отсутствие факта), относящийся (относящееся)
к прошлому. Но всякая просьба, пожелание и т. п. относятся к буду-
щему.
С точки зрения формальных характеристик еще сложнее отождествить формы типа пойди в примере выше с членом императивной
субпарадигмы. Здесь абсолютно исключена возможность изменения
по лицу и/или числу (ср. Иванов, пойди; Иванов и Петров, пойдите;
Иванов, пойдемте; Пусть Иванов пойдет и т. п.).
Таким образом, ни формально, ни семантически нет оснований
для отождествления императивных и «императивоподобных» форм,
передающих значение условности. Проще всего решить, что это омонимы, и этим ограничиться. Однако, как представляется, такое решение тоже ставит не все точки над і — хотя сам факт омонимичности
трудно оспорить. На то, что пересечение императива и своего рода
кондиционалиса неслучайно, указывают типологические, в широком
смысле слова, данные. Дело в том, что точно такое же или очень близ-
155
о м е ж К а т е г о р и а л ь н ы х С в я з я х в я з ы К е
кое соотношение обнаруживается в самых разных языках — от финно-угорских до тибето-бирманских. Это было бы невозможно, если
бы мы имели дело с «банальной» омонимией.
Учитывая указанный факт неслучайной, по всей видимости,
связи между императивностью и условностью, можно попытаться
вернуться к семантическому обоснованию этой связи, рассматривая
проблему более широко. По мнению ряда авторов, семантически
как условность, так и императив принадлежат к тому, что в принципе можно считать «полем ирреальности». Условность, выражаемая
«императивоподобной» формой, как уже отмечалось, обычно передает контрфактичность, императив же в некотором смысле ирреален
просто потому, что волеизъявление естественным образом, как тоже
уже говорилось выше, относится к будущему и, следовательно, в момент речи несуществующему — ирреальному. Однако такое понимание ирреально сти, думается, неправомерно раздвигает рамки данного
семантиче ского поля. Ирреальность как таковая — семантика набора
операторов, формирующих внутреннюю модальную рамку, в которую
вводится пропозиция; есть основания полагать, что набор операторов конечен и универсален: возможность, необходимость, желание,
намерение [Касевич 1988а]. Включая в поле ирреальности прямое
воле изъявление — семантику императива, мы на самом деле производим подмену понятий: вместо семантики коммуникативной и сигнификативной вводим элементы «денотативной» семантики. Ведь
когда мы говорим об ирреальности императива на основании того,
что при использовании соответствующей формы ситуация, называемая глаголом, реально отсутствует, мы приписываем императиву не
то значение, «ради которого» он и употребляется. Трудно утверждать,
что, используя словоформу иди, говорящий имеет намерение сделать
утверж дение ‘ты [сейчас] не идешь’, хотя само по себе такое утверждение вполне соответствует действительности. Трактуя императив как
разновидность «ирреалиса», мы должны были бы пойти еще дальше
и включить в это поле семантику, передаваемую формами будущего
времени, оптатива и т. п., что вряд ли внесло бы ясность в общую
картину.
Усомнившись в адекватности данного конкретного объяснения
предполагаемой семантической связи между императивностью и
услов ностью, мы не перечеркнули саму по себе необходимость и возможность объяснения. Вероятно, проблему желательно поставить в
общем виде, а уже тогда искать трактовку конкретных соотношений
наподобие соотношения императивности и условности.
156
о м е ж К а т е г о р и а л ь н ы х С в я з я х в я з ы К е
Прежде всего следует эксплицитно признать, что если мы в принципе допускаем семантическую связь категорий в парадигматической системе языка, то тем самым мы признаем наличие в этой системе гиперкатегорий. Набор категорий, между которыми обнаруживается некая связь, в силу одного этого противополагается другим
категориям или их наборам, как не охватываемым соответствующим
отношением. Если категории выделяются по (дифференциальным)
признакам, лежащим в их основе, то естественно полагать, что и
гиперкатегории формируются на базе определенных (гипер)признаков.
Как это нередко бывает, поучительным может оказаться обращение
к фонологии. Система фонем организована набором оппозиций, которые имеют в своей основе те или иные дифференциальные признаки.
Но наряду с этим можно говорить о таком, например, гиперпризнаке,
как «место образования». По этому признаку выделяются — отрицательно — все гласные, для которых он иррелевантен, а среди согласных, например, носовой /N/, как в японском языке, место образования
которого, никогда не выступая независимым, самостоятельным признаком, всегда зависит от контекста. Иначе говоря, устанавливается
гиперкатегория фонем, для которых релевантен гиперпризнак «место образования». В тех языках, где существуют носовые фонемы в
подсистемах как гласных, так и согласных, можно говорить, вероятно,
о гиперкатегории носовых, которая «пересекает» границу между гласными и согласными.
Сказанное должно наводить на мысль о том, что парадигматическую связь категорий — формирование гиперкатегорий — реально
искать там, где усматриваются (дифференциальные) признаки, которые объединяют некоторый набор (подсистему) категорий, «отъединяя» их от других категорий той же системы. Естественно, что эти
признаки будут носить семантический характер.
Обратимся поэтому к возможному набору признаков, определяющих семантическую специфику императива. Согласно нашей гипотезе [Касевич 1990], семантика императива эксплицируется через сочетание каузативности и перформативности: семантическая трактовка
высказывания иди имеет вид ‘каузирую’ (Р), где Р — пропозиция ‘ты
идешь’, что же касается семантики условности, то последнюю есть
все основания считать одним из семантических примитивов и, следовательно, она не поддается разложению на семантические признаки.
На первый взгляд, представленный выше в кратком варианте анализ интересующих нас категорий не дает возможности для установле-
157
о м е ж К а т е г о р и а л ь н ы х С в я з я х в я з ы К е
ния каких-либо связей между ними. Но такой вывод был бы поспешным. Во-первых, перформатив не является категорией-примитивом,
он допускает (вернее, требует) истолкования в терминах более простых семантических сущностей, в число которых традиционно включают 1л. и настоящее (актуальное) время. Во-вторых, из причисления
некоторого признака к классу примитивов еще не следует его абсолютная изоляция по отношению к другим примитивам и, возможно,
их комбинациям-кластерам. Хотя пока трудно сказать, что стоит за
классификаицей примитивов — их группировкой в своего рода части
речи, большинство исследователей исходят именно из такой картины.
При этом соответствующие авторы не обращают внимание на то, что
примитивам как таковым, вероятно, «противопоказана» классификация: классификация предполагает признаки, а примитивы не должны
поддаваться описанию в терминах каких-либо признаков, иначе они
не являются, строго говоря, примитивами. Возможно, ситуацию спасет введение понятия кварков в смысле Ю. Д. Апресяна, но в целом
вопрос остается открытым.
Условность можно причислить к такому (под)множеству примитивов, которые являются персоноцентричными. В данном случае это
означает следующее. Семантика условности предполагает, что имеет
место выделение двух ситуаций в разных мирах и установление связей
между ними — таких, что истинность одной ситуации влечет за собой
истинность другой, ср. ставший уже почти классическим пример Если
завтра будет хорошая погода, мы поедем на дачу. Важно, что как
выделение ситуаций, так и установление данной связи между ними
осуществляется говорящим; говорящий волен установить прямо
противоположную связь между теми же ситуациями, ср.: Если завтра
будет хорошая погода, мы не поедем на дачу (а отправимся в свои
любимые черничные места). Именно в этом смысле мы говорим, что
для значения условности свойственна персоноцентричностъ.
Здесь-то и возникает почва для сближения императива и условности: императив немыслим без семантики перформативности, которая, в свою очередь, немыслима без семантики персональности —
но точно так же немыслима без семантики персональности и условность. Если изложенное правдоподобно, то межкатегориальная связь
в данном случае заключается в причислении двух рассматриваемых
категорий к гиперкатегории персональности, или персоноцентричности.
К этой же гиперкатегории принадлежит и эвиденциальность, поскольку именно говорящий, используя соответствующие формы напо-
158
о м е ж К а т е г о р и а л ь н ы х С в я з я х в я з ы К е
добие пересказывателъного наклонения, определяет источник знаний
относительно данной ситуации, степень достоверности знания и т. п.
Вне гиперкатегории персоноцентричности находится, например, категория вида глагола. Выбор вида «навязывается» говорящему (т. е. собственно выбора как раз здесь нет); лишь в относительно
редких, особых случаях говорящий может заменять видовую форму
без серьезных последствии для семантики высказывания, ср. Я чи-
тал эту книгу еще в детстве и Я прочитал эту книгу еще в детстве
(семантическое различие присутствует, но оно, кажется, не препятствует взаимозамене такого рода высказываний практически в любом
контек сте). Более типична невозможность разной интерпретации ситуации за счет замены видовой формы, ср. Два часа тому назад Иван
[еще] решал эту задачу: если это высказывание истинно, то замена
вида — Два часа тому назад Иван [уже] решил эту задачу — просто
даст ложное высказывание.
Гиперкатегории могут пересекаться. Так, императив образует гиперкатегорию не только с кондиционалисом, но также с каузативом
(ее можно назвать гиперкатегорией понуждения). Это прямо следует
из вхождения значения ‘каузирую’ в семантику императива, о чем говорилось выше. Различие между императивом и каузативом именно
в том, что только в первом из них каузативностъ «склеена» с перформативностью. Содержательно это означает, что если императив, как
всякий перформатив, есть действие, то каузатив — рассказ (повествование) о действии.
Вся грамматическая система языка представляет собой своего
рода «ризому» пересекающихся, объединяющихся категорий. Типы
этих объединений и пересечений многое объясняют и в путях развития грамматической системы в диахронии, что, конечно, представляет
собой отдельную большую проблему.
Ка т е г о р и и г р а м м а т и К и и К а т е г о р и и С л о в а р я
В заключение — очень коротко о связях между категориями в области словаря.
Словарь уже довольно давно перестал рассматриваться как хаотическое собрание лексических единиц, на смену этим взглядам приходит понимание достаточно высокой степени структурированности
словаря. Собственно говоря, словарь просто должен обнаруживать
весьма высокую степень структурированности, ибо иначе носитель
159
о м е ж К а т е г о р и а л ь н ы х С в я з я х в я з ы К е
языка не смог бы в каждый данный момент извлекать из «толщи» словаря в режиме реального времени именно тот лексический элемент,
иногда единственно возможный, который призван занять в высказывании соответствующую позицию. Из сказанного прямо следует, что
есть основания говорить о лексических категориях.
Разумеется, сам термин «категория» здесь претерпевает некоторые изменения по сравнению с тем, как он употребляется в грамматике. В грамматике, при всех возможных разночтениях, категория трактуется как единство грамматического содержания и грамматического
выражения. Применительно к словарю мы можем, вероятно, говорить
о двух типах категорий. Первый имеет место там, где лексический
класс (а наличие категории здесь всегда предполагает наличие класса
лексем, т. е. речь всегда идет о разновидности классифицирующих категорий) ориентирован на грамматику. Например, класс одушевленных существительных в русском языке реален постольку, поскольку
от принадлежности к нему зависит выбор падежных форм, ср. вижу
покойника (одушевл.), но вижу труп (неодушевл.). Второй тип категорий ориентирован на лексику. Это такие хорошо известные в лекси-
кологии классы, как синонимы, антонимы, конверсивы и др. Особое
место среди них занимают синонимы. Во-первых, синонимы (точнее,
классы синонимов) — последнее звено в иерархии инвентарных языковых единиц, которые обнаруживают изоморфность с точки зрения
соотношения инварианта и вариантов: фонема-инвариант выделяется
как абстрактное соответствие класса аллофонов, находящихся в отношении свободного варьирования или дополнительной дистрибуции
и чередующихся в составе универсально-автоматического алломорфа
морфемы; морфему мы определяем как соответствие класса алломорфов, обнаруживающих отношение свободного варьирования или
дополнительной дистрибуции и обладающих общим планом содержания; синонимы — это класс лексем, находящихся в отношении свободного варьирования или дополнительной дистрибуции и обладающих общим планом содержания. Во-вторых, синонимы воплощают в
себе два фундаментальнейших свойства речевой деятельности. Одно
заключается в том, что как при восприятии, так и при порождении
речи носитель языка должен постоянно выбирать между рядом вариантов (слов, форм, конструкций), и именно синонимические отношения в типичном случае определяют класс единиц, между которыми
должен осуществляться выбор. Другое — это известная роль синонимии и синонимического перифразирования в процессах передачи
речевой информации: не будь синонимии, любой акт трансляции зна-
160
о м е ж К а т е г о р и а л ь н ы х С в я з я х в я з ы К е
ния, пере дачи информации с необходимостью заключался бы в буквальном воспроизведении полученного сообщения.
Что следует из сказанного для нашей темы — межкатегориальных
связей в языке? Проще всего ответить на этот вопрос применительно
к лексическим категориям, ориентированным на грамматику. Связь
такого рода лексических и грамматических категорий — просто две
стороны одной медали, одно и то же соотношение, рассматриваемое в
разных ракурсах: класс одушевленных имен существительных выделяется в силу того, что они обнаруживают определенные особенности
в склонении, а сами эти особенности в склонении объяснимы «через»
существование класса одушевленных существительных.
Иное дело лексические категории, ориентированные на (лексическую) семантику. Они структурируют сам словарь, превращая его
в систему, «удобную» для использования в речевой деятельности. Вероятно, здесь тоже есть свои, словарные гиперкатегории. Изучению
этих категорий и их функционирования — прежде всего экспериментальными методами, среди которых выделяется прайминг, в последние десятилетия посвящено немало работ, но остается множество
проблем экспериментально-методического и концептуального плана,
требующих решения.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]