Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Когнитивная лингвистика. В поисках идентичности
.pdf
31
и е щ е о К о г н и т и в н о й л и н г в и С т и К е
суждаются в логике и лингвистике в течение чрезвычайно длительного времени, и трудно понять, почему очередной выбор позиции в
пользу интенсиональной трактовки подается как «введение ключевого (нового?) понятия» и, вероятно, как один из отличительных признаков именно когнитивного направления. Сам по себе этот выбор с
лингвистической точки зрения представляется вполне адекватным;
именно так трактовал семантику сочетаний «определение + определяемое», рассматриваемых Парти и вслед за ней Глайтман и Либерманом, С. Д. Кацнельсон, ср.: «... признанное значение присоединяет
к интенсионалу (курсив наш. — В. К.) субстанционального значения
новый признак» [Кацнельсон 1972: 214]. Не приходится говорить, что
в труде С. Д. Кацнельсона данная трактовка не подавалась как нечто
принципиально новое.
Несмотря на не всегда удачное «самопредставление» когнитивных лингвистов, в работах соответствующих авторов действительно
можно обнаружить целый ряд интересных подходов, из которых мы
кратко остановимся лишь на четырех тезисах, более или менее явно,
более или менее последовательно отстаиваемых когнитивистами.
Первый тезис — это отрицание автономности языка: утверждается, что не существует собственно языковых механизмов, языковые
операции (речевая деятельность) обслуживаются общекогнитивными
структурами и механизмами. Можно провести параллель с артикуляторными органами и органами слуха, которые генетически предназначены для дыхания, жевания, глотания, ориентации в пространстве и
целого ряда иных витальных функций, но в процессе эволюции «приспособлены» для выполнения тонко дифференцированных движений,
обеспечивающих порождение звуков речи и акустических операций,
способствующих восприятию речи.
Аналогия, заметим, одновременно показывает неубедительность
обсуждаемого тезиса. Даже в этом бесспорном случае мы видим, как
своего рода «семиотически-культурная надстройка», складывающаяся
в фило- и онтогенезе над генетически заданными структурами, приобретает существенную самостоятельность; так, при определенных речевых расстройствах больной может полностью сохранять способность
воспринимать и распознавать неречевые звуки, но при этом не различать те или иные фонемы. Точно так же в собственной продукции больной может, как хорошо известно после классических работ А. Р. Лурия,
сохранять способность, например, нарисовать «крестик» и «кружок» —
но оказывается не в состоянии написать буквы X и О, которые физически не отличаются от соответствующих рисунков [Лурия 1947].
32
и е щ е о К о г н и т и в н о й л и н г в и С т и К е
Существуют и более частные свидетельства относительной автономности языковых механизмов. В целом ряде экспериментов было
показано, что при восприятии многозначного слова имеет место автоматическая активация всех его словарных значений (примерно так же
человек, обратившийся к словарю при чтении текста, получает в свое
распоряжение весь набор значений, ассоциированных с данной вокабулой — заглавным словом словарной статьи); лишь впослед ствии
под влиянием контекста происходит выбор «подходящего» значения
и отсечение всех прочих вариантов как ситуативно неадекватных
[Kintsch, Mross 1985].
Эти результаты, по-видимому, демонстрируют, что так называемый доступ к словарю обеспечивается автономным модулем. Чтобы
охарактеризовать это важное понятие, приведем довольно длинную
цитату из книги Дж. Фодора, во многом заложившего основы теории
модулярности: «Модуль, среди прочего, это информационно изолированная (encapsulated) вычислительная система — механизм по получению выводов, у которого доступ к фоновой информации ограничен
самими свойствами когнитивной системы, т. е. ограничен на относительно постоянной основе и относительно жестко. Модуль можно
представить себе в качестве специализированного компьютера с собственной базой данных, при условии, что (а) для операций, выполняемых компьютером, привлекается только собственная база данных
(плюс, конечно, характеристики входной стимуляции, действительной на данный момент) и (б) по крайней мере часть информации, доступной <другим> когнитивным процессам, не является таковой для
данного модуля» [Fodor 1990: 200].
Как можно видеть, акцент делается на относительной изолированности и специализированности модуля. Модули работают независимо, по собственным алгоритмам, в автоматическом режиме, каждый «со своим материалом», они связаны лишь «на уровне выхода».
Внеш няя по отношению к модулю информация, соответственно, не
оказывает воздействия на его функционирование.
Модуль «когнитивно самостоятелен», таким образом, по определению; если в составе языкового механизма обнаруживаются структуры, работающие по принципу модулей, то вряд ли естественно отказывать языку как таковому в известной когнитивной специфично сти
и автономности5.
5
Можно только заметить, что чем ниже уровень речевой деятельности, тем
выше вероятность, что его функционированию присуща модульная природа
33
и е щ е о К о г н и т и в н о й л и н г в и С т и К е
Второй тезис, заслуживающий внимания, — это резкое неприятие большинством когнитивистов таких фундаментальных понятий
генеративной лингвистики, как глубинная структура, трансформация
и, шире, языковое правило. Р. Лангакр, один из основоположников
когнитивного направления, уже в своей фундаментальной монографии 1987 г. настаивал на том, что к грамматике относятся только те структуры, которые засвидетельствованы в тексте [Langacker
1987] (из чего, в частности, следует, что возведение поверхностной
структуры типа Иван умывается к глубинной Иван умывает Ива-
на недействительно). В то же время, если под глубинной структурой
понимать, в духе так называемой стандартной теории Хомского, сводимость (или, вернее, возводимость), например, трех значений сложной структуры Дети радуются приглашению артиста к трем соответственно сочетаниям простых структур (Дети радуются <тому,
что> артист <их> пригласил, Дети радуются <тому, что> <они>
пригласили артиста, Дети радуются <тому, что> <Х> пригласил
артиста <к ним>), то данная трактовка едва ли может вызвать серь-
езные возражения.
Как известно, в постгенеративной лингвистике вместо понятия
глубинной структуры стали использоваться представления о d-структурах и логической форме, что мы не можем сейчас обсуждать. Что
же касается трансформаций, то здесь ситуация весьма неоднозначна. Если одни когнитивисты их безоговорочно отвергают [Tomasello
1992], то другие используют вполне традиционно [Gleitman, Liberman
1995]. В самом же (пост)генеративизме, как уже упоминалось, общая
тенденция заключается как раз в том, чтобы исключить трансформации из структурного описания языковых объектов.
Во многом аналогична ситуация с понятием языкового правила,
где мы также можем отметить встречное движение Хомского и его
последователей, с одной стороны, и когнитивных лингвистов — с дру-
и наоборот. Так, известно, что существуют детекторы, которые автоматически
срабатывают в ответ на специфическую стимуляцию (например, при появлении
в акустической речевой картине мелодического или динамического перелома),
что позволяет говорить об этих детекторах как о модулях. Но, скажем, выбор
между возможными семантическими прочтениями текста вряд ли имеет модульную природу.
Вернее, в постгенеративных теория остается единственная универсальная
трансформация α-перемещение, все же прочие функции трансформаций реализуются за счет максимального сближения s-структур с d-структурами, а также
за счет введения ограничений на перемещения.
34
и е щ е о К о г н и т и в н о й л и н г в и С т и К е
гой. Уже в своей работе 1986 г. [Chomsky 1986] Хомский высказал
предположение о том, что лингвистическое описание может обойтись
без использования языковых правил.
Вместе с тем, как представляется, отказ от использования понятия правила не следует принимать слишком серьезно. Хомский сам
приравнивает порождающие аспекты языка к «вычислительным»
[Chomsky 1996: 8—12] — но вычисление осуществляется по соответствующей программе, и вряд ли можно противопоставить программу
системе правил. В других случаях постгенеративисты вместо правил
говорят о наборах «ограничений» и т. п., что также, на наш взгляд,
связано скорее с терминологическими предпочтениями, нежели с существом дела. Наконец, нужно заметить, что под отказом от правил в
действительности имеется в виду отказ от т. н. правил переписывания
/ подстановки, поскольку они, как полагают генеративисты, дублируют правила субкатегоризации.
Иначе говоря, «поход» против языковых правил не носит концептуального характера ни в работах Хомского, ни в трудах его когнитивных оппонентов.
Третий тезис, который мы хотели бы кратко обсудить, — это
специфичность семантики в ее когнитивной интерпретации. Здесь,
безусловно, привлекают внимание настойчивые попытки добиться
такого лингвистического описания, которое было бы адекватно ментальным структурам носителя языка. В этой связи можно вспомнить
и теорию «естественных классов», и в еще большей степени теорию
прототипов, и разные редакции семантического описания с помощью
структур когнитивных примитивов. Остановимся, по необходимости
кратко, лишь на одном конкретном примере, связанном с экспериментальным изучением того, что понимают носители английского языка
под словом «water» [Gibbs 1996].
Эксперимент проводился с участием испытуемых, имеющих образование не ниже среднего, поэтому предполагалось, что всем им
хорошо известен химический состав воды: Н20. Испытуемые должны
были оценить процентное содержание Н20 в разных жидкостях, среди которых назывались, наряду с водой, чай, бульон, слезы, болотная
вода, водка и целый ряд других. Далее предлагалось ответить, что испытуемые назовут водой, а что — нет.
Оказалось, что простой корреляции между содержанием Н20
и отнесением жидкости к воде не существует. Так, содержание Н20
в дождевой воде и чае оценивалось примерно одинаково (90—91 %),
но дождевая вода была квалифицирована как вода, а чай — нет. В бо-
35
и е щ е о К о г н и т и в н о й л и н г в и С т и К е
лотной воде испытуемые находили менее 70 % Н20, но относили ее
все же к воде.
В некотором смысле экспериментаторы «ломились в открытую
дверь»: трудно было ожидать, что жидкость, которая называется,
скажем, чаем или водкой, попадет в класс воды, а болотная вода окажется «неводой»; в конце концов, вода есть то, что называют «вода»
[Касевич 1997].
Но исследователи получили и некоторые более интересные результаты. Изучение статистики показало, что выделяются кластеры,
объединяющие в большой или меньшей степени разные жидкости по
их близости к воде. Основанием образования кластеров оказались такие признаки, как «источник» (жидкость искусственного / естественного происхождения), «функция» (каким образом жидкость используется человеком), «состав».
Как можно видеть, только последний признак отражает содержание Н20. Остальные же относятся к своего рода диахронии (происхождению) и функции.
Так, в этой же работе приводится пример, когда в воде, зачерпнутой из озера Онтарио, были проявлены фотографии (с видом Онтарио) — но этот, по своему химическому составу, фотореактив назывался все же «водой», ибо в озере по определению «полагается» быть
воде, соответствующая квалификация жидкости в рамках наивной
(= когнитивной?) семантики определяется ее источником (диахроническим аспектом).
Наконец, четвертый тезис связан с когнитивистскими работами,
вскрывающими весьма существенную роль метафоры в структурировании ментального лексикона (и не только лексикона). Эти работы
наиболее известны, и мы поэтому не станем излагать их содержание.
Дж. Лакофф и М. Джонсон [Lakoff, Johnson 1980], другие авторы убедительно показали, что метафорические переносы отнюдь не ограничены сферой художественных приемов, которые изучал еще Аристотель, они пронизывают весь словарь, организуя значимые пласты
лексики, распространяясь на грамматику6.
Подведем итоги. В области семантики вклад когнитивистов определенно позитивен. Но достаточно ли этого для провозглашения
6
С этой точки зрения роль метафоры важна особенно: как одного из способов структуризации словаря и «фразария» (корпуса фразеологизмов языка).
Ведь еще сравнительно недавно всерьез обсуждался вопрос о том, является ли
словарь системой.
36
и е щ е о К о г н и т и в н о й л и н г в и С т и К е
«новой лингвистики»? Думается, уместнее утверждать, что разработанные подходы и результаты обогащают языкознание, но никак не
создают ни нового объекта (точнее, предмета) исследования, ни даже
нового метода. Прежде всего, конечно, можно говорить об обогащении психолингвистики — ведь именно психолингвистика, если рассматривать ее как теорию, а не просто как метод, призвана адекватно
отражать ментальные отношения и операции, реально присущие носителю языка; без этого ее существование просто теряет смысл.
Учитывая сказанное, правомерно полагать, что когнитивной лингвистики не существует — уже потому, что не существует некогнитив-
ной (психо)лингвистики.
Ка р т и н а м и р а
и е е б а з и С н ы е К а т е г о р и и *
В настоящем разделе дается обзор категорий, без обращения
к которым невозможно описание (наивной) картины мира. Картина мира — это когнитивный конструкт, «заменяющий» в ментальных структурах и механизмах тот фрагмент мира, с которым так или
иначе имеет дело человек. В этом смысле картина мира сближается
со знаком, который в ранних «протосемиотических» представлениях понимался как материальный объект, замещающий в мыслительных построениях другой материальный объект (aliquid stat pro
aliquo).
В данном контексте нас интересует не вопрос о материальности / идеальности сопоставленных структур (самого мира и картины
мира). Нас интересует то, что для своего успешного функционирования в мире, для адаптации к нему человек конструирует модель мира
и свои действия сообразует с этой последней. Нас интересует также
(при этом в еще большей степени) то, что такая модель конструируется с использованием в первую очередь языковых средств: категории
картины мира кодированы (опосредованы) словарными (лексическими) и грамматическими категориями.
Ниже мы попытаемся рассмотреть, кратко и эскизно, только некоторые из базисных представлении, формирующих обычно картину
мира. Отбор этих представлений диктуется двумя обстоятельствами.
Это и сама по себе, как сказано, их базисность, т. е. основополагающая роль для любой картины мира, и особый интерес с точки зрения
соотношения с языковыми категориями. Мы имеем в виду представления о пространстве и времени, категоризации (классификации) объектов и субъектно-объектных отношениях.
* Из книги: Касевич В. Б. Буддизм. Картина мира. Язык. СПб., 1996/2006.
С. 156—231.
38
Ка р т и н а м и р а и е е б а з и С н ы е К а т е г о р и и
Пр о С т р а н С т в о и в р е м я
Пространственные отношения неизменно выступают первичными, организующими в структуре картины мира. Наблюдается постоянное взаимопроникновение качественных категорий самого разного
плана и категорий пространственных. В мифологическом мировосприятии качественное всегда связано с противопоставлением сакрального мирскому, и уже сама выделенность объектов в пространстве (также и событий во времени) по признаку «сакральное / профаническое» способствует членению пространства (и времени). Сами
же пространственные отношения оказываются теми «примитивами»,
к которым сводятся более сложные представления.
Так, даже наиболее абстрактные понятия, как лат. contemplatio
‘размышление’, ‘(умозрительное) созерцание’, восходят к конкретно-пространственным, притом, опять-таки, рассматриваемым сквозь
призму сакрального-мирского — в данном случае упомянутое слово
возводится к обозначению templum’a, т. е. пространства для проведения ауспиций (гадания по полетам вещих птиц)1.
Говоря о пространстве в его восприятии человеком, следует различать по крайней мере те пространственные параметры, которые
можно назвать проксимальными и дистальными. Обычно выделяемые оппозиции-примитивы «верх / низ», «левый / правый», «передний / задний» носят, вполне очевидно, пространственный характер,
но это именно проксимальная пространственность: здесь мы имеем
дело с пространством, которое непосредственно «прилегает» к человеку, к его телу. Разумеется, любое из этих измерений простирается от человека, центра субъективного пространства, потенциально
до бесконечности, но первоначальный смысл оппозиции — в формировании координат относительно человеческого тела и структуриро-
1
Различие проксимальных и дистальных стимулов известно в психологии. Под дистальным стимулом имеют в виду сам объект, отражаемый психикой в качестве соответствующего перцепта, а под проксимальным — тот агент,
например свет, отражаемый воспринимаемым объектом, с которым (светом)
непосред ственно взаимодействует соответствующий орган чувств, в данном
случае глаз. Организм подвергается проксимальной стимуляции, но перципирующему субъекту «сквозь» нее репрезентируется дистальный стимул — вернее,
объект с его параметрами, порождающий стимул (ср. концепцию Дж. Гибсона «экологиче ского подхода» в восприятии, где именно противопоставление
проксимальной и дистальной стимуляции положено в основу теории — Гибсон
1988).
39
Ка р т и н а м и р а и е е б а з и С н ы е К а т е г о р и и
вания тем самым некоторого «пространственного кокона», в котором
себя ощущает человек (и ощущает, вероятно, в относительной безопасности).
Иное дело пространство, которое можно назвать дистальным.
Центральность позиции человека как точки отсчета остается в силе и
здесь, но для этого типа пространственных отношений существенна
заполненность пространства другими объектами. Ведь пространства
как такового — чего-то, что «остается», когда «удалены» все объекты, — для архаического человека, о котором преимущественно сейчас идет речь, не существует (несколько подробнее об этом см. ниже).
Поскольку другие объекты оцениваются прежде всего с точки зрения
их «дружественности / враждебности», то и оппозиция, важнейшая
для дистального пространства, — это «свой / чужой»; иначе говоря,
если проксимальное пространство характеризуется применительно к
самому человеку как определенным образом устроенному организму,
то дистальное — применительно к человеку как социальному, в широком смысле, существу.
Выделение и отграничение «своего» пространства известно уже
у животных, в том числе у низших. Такое структурирование пространства имеет вполне прозрачный приспособительный эффект; так,
например, у лягушек «наличие охраняемой территории и взаимная
агрессивность препятствуют скученности и обеспечивают <...> достаточно сытное существование» [Сергеев 1986: 26]. У человека (как,
впрочем, и стадных животных) имеются два типа «своего» пространства: личное и общественное, т. е. принадлежащее человеку-индивидууму (дом, усадьба и т. п.), и всему сообществу, членом которого этот
человек выступает (община, полис и т. п.).
Многократно описаны в связи с этим представления древних германцев, которые противопоставляли митгард — свою землю, и ут-
гард — чужую. Существенно, что деление не носило собственно территориального характера, а основывалось именно на оппозиции «свой / чужой». К утгарду относилось все, что не обнаруживало упорядоченности
по принятым в данном сообществе установлениям — от стран враждебных иноплеменников (где «всё не так») до населенных мифическими
чудовищами мрачных и ледяных пустынь. По существу митгард аналогичен Космосу античности, в котором царит порядок, а утгард — Хаосу,
олицетворяющему опасно непредсказуемый беспорядок.
В понятии митгарда, что буквально означает «срединное селение», проявляется и связь пространственных представлений с этнои социоцентризмом: «свое» определяется в качестве центра мирозда-
40
Ка р т и н а м и р а и е е б а з и С н ы е К а т е г о р и и
ния, обычно в обрамлении враждебного окружения. Как индивидуум
всегда эгоцентричен уже тем, что моделирует действительность, «отсчитывая от себя», так и данное человеческое сообщество социоцентрично, именно себя помещая в центр мира (ср., аналогично, обозначение Китая китайцами как Чжунго — срединного государства — и ряд
других примеров, включая и фактически центральное положение острова Джабудипа, на котором расположена Индия, в индо-буддийской
космологии).
«Свое» пространство, особенно для архаического восприятия, еще и
сакрально чистое в противоположность «чужому» — сакрально нечистому. Древний Рим был окружен померием — «границей, неодолимой
для враждебных, нечистых, извне подступающих сил, очерчивавшей
территорию, в ней заключенную, как бы магическим кругом и делавшей
ее священной» [Кнабе 1985: 110]. Возвращаясь из чужеземных походов,
древнеримские воины проходили через арки, первоначальное назначение которых состояло не в демонстрации триумфа по случаю победоносного завершения войны (более поздняя трактовка), а в очищении.
На ареал собственного обитания (или ареал, который включается в сферу влияния, потенциального использования того или иного
рода) распространяется идея избранничества. Эта идея усматривается не только на материале хрестоматийных примеров (древние иудеи,
греки, римляне); в том или ином виде, в той или иной степени она
обнаруживается у любого этноса на какой-то стадии его развития.
Подобно тому, как индивидуум демонстрирует тенденцию даже свои
недостатки представлять достоинствами, этнос или другой тип человеческого сообщества также склонен «со знаком плюс» интерпретировать едва ли не любые осознаваемые им собственные характеристики; например, каренские легенды объясняют отсутствие у народа
письменности тем, что трудолюбивые карены не могли оторваться от
работы на рисовых полях, когда их соседи отправлялись к божеству за
получением письмен. Идея избранничества (особенно в соединении
с провиденциальным мессианизмом) — лишь крайняя форма естественного этно- и социоцентризма, упоминавшегося выше. «Избранничество» собственной земли — естественное производное от чувства
избранничества обитающего на ней народа.
Только в философии стоиков и киников, в особенности — в Поздней Стое (Сенека) и в христианстве подготавливается становление
типа ментальности, для которого «своим» пространством может быть
весь мир и который прокламирует общность всех людей (на основе
либо платонизма, согласно которому полис есть отражение «Вселен-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]