Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Когнитивная лингвистика. В поисках идентичности
.pdf
111
мо ж н о л и е д и н о ж д ы в о й т и в о д н у и т у ж е р е К у ?
ней, т. е. общих структур, в которые должна укладываться конкретная
мысль; напротив, мысль композитора, применяя определенную методологию, творит нужные ей объекты и организующие их формы всякий
раз, как желает выразиться. Классическое тональное мышление существует в завершенном мире, в котором все держится силами притяжения и отталкивания, в то время как серийное мышление, напротив,
живет в непрестанно расширяющейся Вселенной» (цит. по [Эко 1998:
307—308]). В этом споре Эко становится на сторону Булеза.
Не будем подробно разбирать аргументы сторон. Пожалуй, и здесь
в итоге мы должны прийти к вполне тривиальным выводам.
Если порождаемые структуры рассчитаны на восприятие в процессе коммуникации, то теория коммуникации говорит нам: нет
кода — нет и сообщения. Смысл сообщения на незнакомом языке невоспринимаем. Высказывание, порожденное в процессе глоссолалии
(здесь как раз — свободное и спонтанное порождение неких серий),
невоспринимаемо. Точно то же говорят нам и теория восприятия, и
теория фреймов Минского. Человек не в состоянии воспринять объект, все характеристики которого для него являются новыми. Мы, вероятно, поостережемся входить в реку, если ее признаки далеки от
всего того, что известно нам о реках, и относительно которой мы вообще не уверены, река ли это. Если у человека нет готового фрейма
как структуры для организации опыта, то соответствующий объект
не может быть воспринят. Своего рода крайний случай — это модификация одного из наличных фреймов или комбинация таковых для
концептуализации объекта. И то и другое — элементы самообучения,
с которыми хорошо знакомы экспериментаторы, занимающиеся процессами восприятия.
Сказанное не отрицает, что мы еще плохо понимаем законы «сложения смыслов» в процессе речевой деятельности (а тем более — применительно к музыке), о которых говорил Л. В. Щерба. А еще раньше
образно и ярко о сходных проблемах говорил Гумбольдт: «Поскольку
синтез — не качество и даже, собственно, не действие, но поистине ежемгновенно протекающая деятельность, постольку для него не
может быть никакого обозначения в самих словах, и уже одна попытка отыскать такое обозначение свидетельствовала бы об ущербности
синтетического акта ввиду непонимания его природы. Реальное присутствие синтеза должно обнаруживаться в языке как бы нематериальным образом; мы должны понять, что акт синтеза, словно молния,
прежде чем мы это заметим, уже успевает озарить язык и, подобно
112
мо ж н о л и е д и н о ж д ы в о й т и в о д н у и т у ж е р е К у ?
жару из каких-то неведомых областей, сплавляет друг с другом подлежащие соединению элементы» [Гумбольдт 1984: 197—198].
Здесь действительно — тайна, и не одна. Но из этого не следует,
что нужно «крушить основы» и жертвовать основополагающими истинами относительно природы знака, природы системы, коммуникации, восприятия. Адекватное понимание соотношения изменчивости
и стабильности, свободы и конвенции явно принадлежит к тем условиям, без реализации которых невозможно ориентироваться в лингвистической и семиотической сферах.
Си С т е м ы П р о С т р а н С т в е н н о й о р и е н т а ц и и
и и х о т р а ж е н и е в я з ы К е
В настоящем разделе речь пойдет, с одной стороны, о некоторых
кардинальных положениях когнитивной лингвистики, а с другой —
о материале дальневосточных языков, который есть основания рассматривать в рамках, соотносимых со сферой когнитивных исследований.
Один из основных постулатов когнитивной лингвистики — немодулярность языка, где когнитивизм радикально расходится с генеративным направлением в лингвистике. Отвлекаясь от того, что ответ
здесь в принципе не может быть по типу да / нет, поскольку в языке, скорее всего, представлены как модулярные, так и немодулярные
структуры1, можно сказать, что отрицание модулярности во многом
лишает когнитивную лингвистику объекта исследования. Отрицание
модулярности — это ведь в значительной степени отрицание специфичности. Чтобы сделанное утверждение стало более ясным, приведем простой пример. Интонация построена на тех характеристиках
речевого сигнала, которые неспецифичны, которые и без какого бы то
ни было «специального» использования присутствуют в речи. Более
того, часть интонаций — преимущественно связанных с выражением
эмоций — универсальна, они не принадлежат внутренним системам
конкретных языков. Но именно поэтому они представляют минимальный интерес для лингвистики. Очень ли интересно, что гнев в
типичном случае выражается повышением частоты основного тона
голоса?
1
Как уже говорилось выше, чем ниже уровень языкового компонента, тем
выше вероятность того, что в его состав будут входить модулярные структуры.
Модулярность предполагает высокую степень автоматизма и небольшое число степеней свободы в функционировании соответствующего механизма. Так,
вполне можно говорить о модулярной природе механизмов, ответственных, например, за выделение формант гласных в речевом сигнале. (Впрочем, не вполне
очевидно, что в этом случае мы имеем дело с языковыми структурами.)
114
Си С т е м ы П р о С т р а н С т в е н н о й о р и е н т а ц и и
Так же и в семантике: если всё обусловлено когнитивными механизмами как таковыми, то это, скорее всего, малоинтересно с лингвистической точки зрения (конечно, есть проблема универсалий, но
и последние интересны тогда, когда они носят лингвистический характер).
С одной стороны, утверждение о том, что язык использует «когнитивно доступный» материал, вообще говоря, тривиально. Если другим человек не располагает, то и взять его неоткуда («лучшая девушка
дать не может больше того, что есть у нее» — Н. Гумилев). С другой
стороны, когнитивные потенции человека (как вида) представляют
собой, говоря словами Ельмслева, субстанцию, которая поразному
организуется в разных языках — за счет чего последние, собственно,
и отличаются.
Мы сознаем, разумеется, что в дискуссии о модулярности / немодулярности языка в действительности речь идет о несколько других
проблемах (если возводить соответствующие проблемы к более ранней, «докогнитивной» полемике, то наиболее близким окажется спор
о том, существует ли специфический «речевой модус» восприятия —
или же восприятие речи выделяется лишь объектом, на который направлено). В то же время подобное «доведение до абсурда» возможной интерпретации важной для когнитивизма проблемы, думается,
небесполезно из своего рода педагогических соображений.
Вместе с тем именно в работах когнитивистов можно найти чрезвычайно интересные данные о разных специфических механизмах в
семантике даже и там, где, казалось бы, их труднее всего ожидать.
В качестве достаточно показательной иллюстрации можно обратиться
к системам пространственной ориентации и их отражению в языке.
С. Левинсон в своей книге [Levinson 2003; см. также Levinson,
Wilkins 2006] показывает, что суще ствуют разные системы ориентации. Не излагая всю его систему, упомянем лишь об относительных и
абсолютных координатах. Более точно следовало бы говорить, что абсолютные системы координат — это несменяемые, постоянные ориентиры, в отличие от относительных, которые, в якобсоновской терминологии, выступают как шифтеры. Типичный пример последнего
типа — лексемы здесь, там. Точка отсчета для этих слов ситуативна,
постоянно меняется вместе с перемещением говорящего, употребляющего данные местоименные наречия (или наречные местоимения).
В отличие от этого, «несменяемые ориентиры» стабильны. Типичный
пример — стороны света в общепринятой системе координат, где север / юг определяются относительно полюсов Земли, а восток / за-
115
Си С т е м ы П р о С т р а н С т в е н н о й о р и е н т а ц и и
пад — относительно направления вращения нашей планеты вокруг
своей оси (понятно, что указанные координаты не меняются).
Интересно проиллюстрировать и дополнить схемы Левинсона
дальневосточным материалом. В этом ареале принято при описании
дороги (в ответ на вопрос вроде «куда идти, чтобы попасть туда-то?»)
ссылаться на стороны света. В отличие от западного городского жителя, который может и не знать, где север, восток и т. д., бирманец,
например, всегда укажет вам, что идти надо, скажем, на запад, а потом
свернуть на северо-восток. Характерно, что жестикуляция при этом
используется мало — надо думать, именно потому, что указательный
жест всегда носит «шифтерный» характер, а здесь мы имеем дело со
стабильной для ситуации системой координат.
При такой важности «географических» координат неудивительно,
что их система у бирманцев более сложная. Вообще говоря, в Бирме
(также в Индии и ряде других ареалов) считается, что есть девять сторон света — четыре за счет включения промежуточных плюс центр
системы.
Последнее особенно интересно. Ведь север, восток и т. д. указывают на направления, а всякое направление — это направление относительно «чего-то». Соответственно бирманец вводит центр, относительно которого и располагаются север, восток и т. п. И если восток
и т. д. определяются традиционно (практически, вероятно, по Солнцу), то центр — это сам человек.
Разумеется, склонность к использованию той или другой системы
пространственной ориентации — это во многом культурно обусловленный феномен. По данным некоторых авторов, дети овладевают соответствующими навыками в возрасте 4—6 лет.
Здесь не обойтись без упоминания теории лингвистической относительности. В работах последних лет (у Пинкера, например)
прин цип лингвистической относительности упоминается с некоторой снисходительностью как дань устаревшим представлениям. Неоправданной и даже легковесной выглядит позиция Р. Джакендоффа,
который фактически сводит проблему лингвистической (языковой)
относительности к конкретным примерам Б. Уорфа относительно
трактовки времени в языке хопи и обозначений снега в эскимосском
(что было в дальнейшем подвергнуто сомнению, см. [Malotski 1983;
Pullum 1991]). Итоговый вывод Джакендоффа — «общее мнение на
сегодня (current consensus) заключается в том, что различия в мысли,
которые могут быть объяснены различиями в грамматической структуре, относятся к периферийным случаям (are relatively supercial)»
116
Си С т е м ы П р о С т р а н С т в е н н о й о р и е н т а ц и и
[Jackendoff 1994: 186] — не отвечает фактам и реальной ситуации в
лингвистике и философии языка2.
Конечно, факты могут пересматриваться (как это и произошло со
знаменитым примером трактовки времени в языке хопи, о чем упомянуто выше). Но невозможно отрицать, что семантические области
различных языков соотносятся примерно так же, как вербальные ассоциации в эксперименте: есть некое общее ядро (его наполненность
может существенно варьировать в зависимости от набора сравниваемых языков) — и расходящиеся «шлейфы», в нашем случае — конкретных языков3.
Возможно, простейший пример из области грамматической семантики — это категория славянского вида. Мы воспринимаем ситуации,
интерпретируем их в видовой (аспектуальной) системе координат —
и иначе не можем. В отличие от иностранца, который, наоборот, не
может «аспектуально» мыслить — пока он, по словам Гумбольдта, не
вступит в круг нашего языка.
Ясно, что эти способности / неспособности воспитываются родным языком — больше им просто неоткуда взяться.
Но возникает естественный вопрос: а откуда они взялись в самом
языке?
Попытка ответа на этот вопрос содержалась в книге автора этих
строк, вышедшей в 1977 году [Касевич 1977]. При решении вопроса
в этой книге предлагалось исходить из различения онтогенеза и фи-
логенеза. Ответ «данная семантическая специфика сформировалась в
моем, его, вашем языке под “давлением” той языковой системы, которую мы осваивали в детстве, в онтогенезе» — это именно ответ с точки зрения онтогенеза. Но с точки зрения филогенеза ответ будет совершенно другой: «данная language-specic характеристика возникла
под влиянием экологической ниши, в которой проходило становление
языка в филогенезе». Если по-бирмански одно и то же слово означает
СНЕГ, РЕДКИЕ КАПЛИ ДОЖДЯ и ЛЕТАЮЩИЙ ПУХ ХЛОПКОВОГО ДЕРЕВА, то, вероятно, для «протобирманца» различие между
2
Стоит упомянуть, что относительно недавно вышла очень содержательная монография, во многом посвященная именно современному состоянию теории лингвистической относительности [Gentner, Goldin-Meadow 2003]; анализ
этого труда заслуживал бы специальной публикации.
3
Мы отвлекаемся от проблемы обоснования самой по себе общности —
например, как доказать, что прогрессив в английском и одноименная категория
глагола в испанском — это действительно, в некотором смысле, одна и та же
категория [ср. Lazard 2005].
117
Си С т е м ы П р о С т р а н С т в е н н о й о р и е н т а ц и и
данными феноменами было иррелевантно (а, скажем, десятки, если
не сотни слов для того, что мы в русском языке недифференцированно обозначаем заимствованным словом пальма, — релевантно). Эти
особенности экологической ниши закрепились в языке — а потом уже
сам язык стал оказывать «давление» на каждого нового члена общества, формируя его миропредставление по своим шаблонам.
Сравнительно недавно нам стали доступны работы К. Лоренца
и его последователей в рамках так называемой биоэпистемологии.
Эти положения впервые были выдвинуты К. Лоренцем в статье «Кантовская концепция a priori в свете современной биологии» ([Лоренц
2000]; см. также [Хахлвег, Хукер 1996]). Лоренц начинает со сжатого
изложения знаменитой теории Канта о «вещи в себе» и о сущностном
разрыве, который, по Канту, налицо между этой последней и нашей
мыслью о ней. «Согласно Канту, категории пространства, времени,
причинности и т. д. суть данности a priori, определяющие форму всего
нашего опыта и делающие сам опыт возможным» [Лоренц 2000: 15].
О вещи в себе мы ничего не знаем, кроме того, что она существует;
она непознаваема, а то, что мы считаем отражением вещи в себе в
наших ментальных механизмах, именно типом механизмов и определяется.
Лоренц замечает по этому поводу, что «тот, кто знаком с врожденными реакциями живых организмов, согласится предположить, что
априори существует в силу наследственной дифференциации центральной нервной системы, специфичной для разных видов, <...> предрасположенности мыслить в определенных формах» [Там же: 16].
Но эта предрасположенность возникла в результате эволюции — в результате приспособления центральной нервной системы к данному
типу действительности, к данному типу среды. Лоренц приводит такую аналогию: плавник рыбы — ее наследственно детерминированный орган, генетически заданный, его вид и функции определяются
именно и только генетикой и не зависят от среды, с которой плавники
(и рыба как таковая) взаимодействуют. Данное соотношение действительно для каждой индивидуальной рыбы; в онтогенезе каждой рыбы
воспроизводится такой, а не иной тип органа, генетически запрограммированного на тип взаимодействия со средой. Но совершенно очевидно, что в филогенезе именно взаимодействие со средой сформиро-
вало плавник в ходе эволюции. Соответственно лишь с точки зрения
онтогенеза и данного момента на эволюционной траектории можно
говорить о независимости плавника от среды, о том, что тип строения
предопределяет взаимодействие организма со средой.
118
Си С т е м ы П р о С т р а н С т в е н н о й о р и е н т а ц и и
Точно так же можно утверждать, что разум человека (его ментальные, когнитивные структуры) не зависят от опыта, от вещей в себе
лишь с точки зрения онтогенеза, с точки зрения состояния на данный
момент эволюции. Однако если рассматривать весь путь эволюции,
то придется признать, что ментальные, когнитивные структуры человека, его центральная нервная система сложились эволюционным
путем именно как результат взаимодействия со средой — с вещами в
себе — и в этом смысле средой определяются.
Лоренц как будто бы нигде не употребляет термины «онтогенез»
(хотя и говорит об отдельно взятом организме) и «филогенез», но параллель с тем, что говорилось выше по поводу соотношения языка
и ментальных (когнитивных) структур человека, представляется очевидной.
Иначе говоря, лингвистическая относительность — лишь част
ный случай результата, который возникает в ходе эволюционного
приспособления к некоторой среде — к разным средам для разных
этнокультурных популяций. Чаще всего мы не можем описать такую
среду сколько-нибудь полно; на данный, наблюдаемый нами момент
эволюции язык — система достаточно консервативная — воспроизводит с помощью отчасти генетических, отчасти культурных механизмов картину мира плюс правила ее описания при коммуникации,
которые (картина мира и правила) адаптивно удовлетворительны для
«какой-то» (чаще всего не известной для нас сегодня) экологической
ниши.
Теория лингвистической относительности мало занималась различными системами ориентации наподобие тех, о которых речь шла
выше. Со своей стороны, когнитивная лингвистика до недавних пор
не слишком интересовалась теорией лингвистической относительности. В действительности же при описании этнокультурных, этноязыковых реалий нужно использовать подходы языковые, культурные,
соб ственно когнитивные и при этом отнюдь не исключать проявления
«разных логик», что и есть суть лингвистической теории относительности. Ниже мы хотим обратиться к результатам экспериментального
изучения способов ориентации в пространстве на материале поведенческих реакций носителей китайского языка.
Обратимся к базовым пространственным оппозициям типа «верх /
низ», «(с)перед(и) / (с)зад(и)». Они несомненно относятся к когнитивным примитивам. Как таковые они предопределены генетически и не
подвержены влиянию опыта и языка. Очевидна релятивность части
параметров такого рода. «Верх» и «низ» пространства в нормальных
119
Си С т е м ы П р о С т р а н С т в е н н о й о р и е н т а ц и и
условиях — абсолютные координаты, заданные направлением гравитации и прямохождением; «верх» и «низ» предмета, как и оценки
«выше», «сзади» и т. п., суть всегда характеристики по отношению к
некоторой точке отсчета: при изменении точки отсчета меняются и соответствующие оценки. Частичное исключение должно быть сделано
для ингерентно асимметричных объектов. Так, у человека верх неизменно ассоциирован с головой, а перёд — с лицом вне зависимости
от пространственной ориентации; аналогично у зеркала «передней»
всегда будет отражающая поверхность, опять-таки безотносительно к
реальному расположению в пространстве.
Обосновывая свои взгляды на невозможность недискурсивного
«мышления образами», Дж. Фодор [Fodor 1980b] ссылается, среди
прочего, на пример Л. Витгенштейна: изображение человека, карабкающегося в гору, неотличимо от изображения человека, спускающегося с горы «задом наперед». Пример призван продемонстрировать,
что образ как таковой не является самодостаточным для интерпретации — он нуждается в уточнении с помощью дескрипции (imageunder-description), что мы не будем сейчас обсуждать (см. [Касевич
1996]). Нас больше интересует другой аспект проблемы, связанный с
самой невозможностью, если следовать названным авторам, противоположных пространственно-динамических осмыслений для зрительного образа, как бы предданного его когнитивно-языковой интерпретации.
Хотя рассуждение Витгенштейна-Фодора обладает известной
убедительностью, обращение к реальной человеческой деятельности — практической, когнитивной, речевой — должно показать, думается, что ситуация сложнее, нежели она представляется. Так, для
многих ареалов — в частности, Китая и Юго-Восточной Азии — существенно деление этносов на горные и равнинные, или долинные
(где признак «цивилизованности» обычно ассоциируется с последними). В соответствии с традиционным местом обитания, для горцев
спуск выступает как «уход», а подъем — как «приход, возвращение»,
для долинных же насельников соотношение обратное. Иначе говоря,
спуск и подъем в обоих случаях — притом по-разному — оказываются асимметричными, где асимметричность обусловлена своего рода
геокультурными факторами.
Свою лепту в установление типа пространственной ориентации
может вносить и язык. Один из примеров роли языковых или метаязыковых знаний в выборе пространственной ориентации (скорее
маргинальный, но тем не менее представляющийся интересным) мож-
120
Си С т е м ы П р о С т р а н С т в е н н о й о р и е н т а ц и и
но видеть в описанных ниже результатах небольшого эксперимента,
выполненного на материале китайского языка4.
В эксперименте участвовали 23 испытуемых — студентов китайских вузов, преимущественно уроженцев равнинных провинций; в
дальнейшем изложении фигурируют ответы 19 испытуемых (ответы
четырех пришлось исключить по тем или иным причинам). Испытуемым предлагалось описать ситуацию, изображенную с помощью двух
схематических рисунков. На рисунках-схемах был представлен холм,
на левом склоне которого находились, одна под другой, две одинаковые фигурки — схематизированные «человечки». Оба рисунка были
абсолютно идентичны, но на первом из них фигурка, расположенная
выше по склону, была помечена литерой А, а фигурка, расположенная
ниже, — литерой В, на другом же рисунке соотношение фигурок и
литер было противоположным; латинский алфавит был, разумеется,
хорошо знаком всем испытуемым-студентам. Рисунки предъявлялись
последовательно: сначала рисунок с соотношением «человечков»
«А выше», затем — рисунок с обратным соотношением.
Сразу же следует отметить, что 42 % испытуемых (8 из 19, 16 ответов из 38) оценили обе ситуации как статические: использовав глагол
zai ‘находиться’, испытуемые просто констатировали, что А и В находятся на склоне холма (горы). К сожалению, мы не располагаем сравнительными данными по аналогичному эксперименту на материале других языков, например русского. Однако предварительно можно предположить, что здесь проявилась определенная склонность к статической
трактовке пространственной ситуации при возможности выбора между
ее статическим и динамическим осмыслением. Кроме того, характерно
использование «абстрактного» глагола ‘находиться’ там, где русский
язык предпочел бы более «конкретные» глаголы типа стоять.
Во всех тех случаях, когда испытуемые интерпретировали ситуацию как динамическую, можно усмотреть вполне четкие закономерности. Лишь 3 испытуемых — 2 на материале рисунка «А выше» и
один на материале рисунка «В выше» — трактовали движение как
ненаправленное, используя глагол zou ‘идти’. Всем остальным движение виделось как направленное — подъем или спуск с холма. При
этом ни один из испытуемых не интерпретировал первый из рисунков
как изображение спуска с холма.
4
В последующем изложении во многом воспроизводится наша предыдущая работа, написанная в соавторстве с Р. Р. Котовым [Касевич, Котов 1996].
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]