Когнитивная лингвистика. В поисках идентичности

Таким образом, любой «прагматически полноценный» текст пред­полагает как минимум одну ментальную модель. Каково обратное со­отношение? (Употребление у Лэрда связки «если и только если» наме­кает как будто бы на двустороннюю зависимость текста и ментальных моделей.) Выше уже было сказано, что непосредственный источник построения ментальных моделей — перцептивный опыт. Если сле­довать Пиаже в его систематизации и периодизации закономерностей интеллектуального развития, то можно, по-видимому, утверждать, что ментальные модели появляются уже на поздних стадиях становления сенсомоторного интеллекта. На этих стадиях возможны перебор, ком­бинация схем действия в «психологическом пространстве» ребенка, возможен феномен инсайта (существенный признак интеллекта как такового). Схемы действия фактически и представляют собой первые ментальные модели, которые очевидным образом полностью незави­симы от языка.

О наличии невербализуемых моделей свидетельствуют все факты, относящиеся к переработке информации без возможности использо­вания языка (о чем в общем виде уже говорилось выше). Например, Ф. Джонсон-Лэрд сообщает о результатах исследований Л. Вайскран­ца и др., в которых изучались пациенты с травмами зрительной коры и как результат с выпадением определенных участков зрительного поля. Тонкие эксперименты авторов показали, что реально испытуемые используют визуальную информацию, приходящуюся на «слепые» участ ки зрительного поля, но, так сказать, информация об использо­вании информации им принципиально недоступна и тем самым вер­бализация ее исключена [Johnson-Laird 1983: 468—469].

Обсуждая эти проблемы, мы, как легко видеть, вступаем в сферу соотношения сознательного и бессознательного, осознаваемого и не­осознаваемого в их связи с языком. Несмотря на огромную традицию исследования проблемы (достаточно упомянуть такие работы, как [Рубинштейн 1957; Бассин 1968; Леонтьев 1975; Бессознательное... 1978; Лурия 1979]), считать ее решенной, конечно, не приходится. Психологи, выделяя третий уровень психического процесса — вслед за уровнем сенсорно-перцептивным и уровнем представлений, — ква­лифицируют его как речемыслительный [Ломов 1984]. Одновременно принимается, что языку принадлежит решающая роль в овеществле­нии идеального, составляющего содержательную сторону сознания [Там же: 178]. Таким образом, складывается в целом традиционная

Соответствующие аспекты, как хорошо известно, давно были под­вергнуты исключительно плодотворному анализу в работах Н. А. Берн­штейна [Бернштейн 1947; 1966]. Согласно Бернштейну, осознается то, что относится к ведущему уровню деятельности, и не осознается то, что относится к фоновым уровням. Переключение уровней возможно, но до определенных пределов при движении «сверху вниз» в структуре деятельности, когда мы доходим до низших уровней, которые в норме не осознаются и соответственно не контролируются, функционируя в автоматическом режиме.

Во-вторых, едва ли реалистично вычленять некую постоянно действующую отдельную систему, которая бы «заведовала» сознани­ем. Известна концепция, согласно которой строение и функциониро­вание мозга обнаруживают свойства голографичности. В голограмме каждый участок изображения содержит информацию обо всем объек­те; как предполагается, информация, воспринимаемая мозгом, также «может быть введена в участки, которые распределены по нейронно­му пространству, и тогда она становится рассеянной. Восстановление того, что более длительное время хранится в памяти, зависит главным образом от повторения данной структуры, которая первоначально вызывала этот процесс сохранения, или от ее существенных частей. Эта способность «адресоваться» прямо к содержанию информации безотносительно к ее локализации, которая столь легко достигается в голографическом процессе, устраняет необходимость иметь в мозгу специальные пути или пункты для хранения информации» [Прибрам 1975: 179]. Можно сопоставить с этим близкие высказывания о пси­хике, где аналогично подчеркивается ее целостность и своего рода го­лографичность: «...никакую часть психики нельзя “вырезать” из пси­хики в целом. Если бы какую-то часть (какой-то элемент) психики, со­знания (а не поведения) и удалось “зафиксировать” извне, то “внутри” этого элемента сразу обнаружились бы и все остальные “части”, и все сознание, вся психика “в целом”» [Радзиховский 1988: 119].

Но и «слово» здесь не нужно понимать буквально. Речь должна идти скорее о переходе от индивидуального образа ситуации, доста­точного для какой-то части сиюминутных практических задач, к мен­тальной модели, которую можно перевести в пропозициональное представление текста. Это еще не сам текст, а только приведение ин­дивидуального образа, созданного средствами «внутреннего языка», к виду, пригодному для коммуницирования.

Обсуждаемая ситуация не лишена признаков парадоксальности. Как уже отмечалось, языковые структуры, т. е. структуры языка как системы, не даны сознанию. Структуры текста нормально осознаются в той степени, в какой это связано с контролем за передаваемым содер­жанием. Можно привести такую аналогию. В концепции Дж. Гибсона и его последователей [Gibson 1979 и др.] при зрительном восприятии соответствующие системы человека физически взаимодействуют со световым потоком, характеристики которого определяются отражаю­щим световые волны объектом, но оптическая среда оказывается как бы «прозрачной» для зрительного восприятия: человек видит не ее, а «стоящий за ней» объект. Текст тоже в известном смысле «прозра­чен» для восприятия — человек воспринимает не столько текст, сколь­ко смоделированный с помощью текста фрагмент действительности, «стоящий за текстом».

«Язык и знание» — проблема столь же философская, сколь и лингвистическая. Прямое отношение имеет она также к психологии, культурологии и ряду других теоретических дисциплин. Мы не будем пытаться разграничивать «сферы влияния» различных наук в этой об­ласти, имеющей явно комплексный характер. Оговоримся лишь, что под знанием мы имеем в виду любые виды последнего: теоретическое и обыденное, рациональное и иррациональное, сознательное и бес­сознательное — любые когнитивные образования, выступающие как результат переработки информации человеком в его взаимодействии с миром.

Как и во многих аналогичных ситуациях, уже неформальное опи­сание проблемы достаточно ясно указывает на ее прямую связь с тра­диционными вопросами, которыми занималась и занимается фунда­ментальная наука, в частности лингвистическая. Действительно, цель создания экспертных систем, искусственного интеллекта состоит в передаче некоторых творческих функций человека автоматизирован­ной системе, для чего эти функции должны быть изучены и смоде­лированы. Но разграничение творческих и нетворческих функций

Иначе говоря, проблема представления знаний в искусственных системах явным образом пересекается с проблемой соотношения язы­ка и знания, а в каком-то смысле является и частным случаем этой последней. Конечно, было бы неверным недооценивать специфич­ность каждой из проблем. В прикладных науках моделирование — почти всегда моделирование результата, а один и тот же результат может быть получен принципиально разными путями. Человек и попугай произносят слова за счет работы совершенно разных меха­низмов, и дело экономической и технологической эффективности — воплощать в данной системе синтеза речи «принцип человека» или «принцип попугая» (или какой-то совсем другой). Как говорят в та­ких случаях: если задача заключается в создании системы, способ­ной пере мещаться по некоторой поверхности, то можно моделировать процесс шагания (ползания и т. п.), а можно изобретать колесо. Выбор определяется конкретной целью, условиями, возможностями и т. п. Однако в любом случае моделирование шагания имеет самостоятель­ную ценность.

Точно так же построение искусственной интеллектуальной сис­темы с ее базой знаний может основываться на принципах, отличаю­щихся от тех, которые обнаруживаемы в ее естественном прототипе, но, во-первых, хорошо известная универсальность и эффективность естественного прототипа говорит о целесообразности самого при­стального его изучения, а, во-вторых, такое изучение — имеющее длительную традицию — ценно само по себе.

Каково место языка в представленной схеме? Если под языком по­нимать любой код для хранения и передачи информации, то в системе указанного типа должно использоваться, по-видимому, как минимум два языка: один служит для фиксирования данных и знаний, для осу­ществления логических выводов, другой — для ввода данных, знаний, вывода заключений, рекомендаций и, шире, для взаимодействия меж­ду пользователем и системой. Нетрудно видеть, что именно во втором случае — особенно при условии работы пользователя-неспециалис­та — мы имеем дело с естественным язьком или его модификацией, нормированной в той или иной степени.