Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Когнитивная лингвистика. В поисках идентичности
.pdf
21
яв л я е т С я л и л и н г в и С т К а н а у К о й ?
тиворечивость «категорий явлений», предстоящих исследователюязыковеду, провоцируют множественность интерпретаций, между
которыми лишь в сравнительно редких случаях, ср. [Касевич 1977],
усматриваются отношения дополнительности. Отсюда и множественность школ. В некоторых областях лингвистики число школ стремится к совпадению с числом специалистов, занимающихся данной
областью.
Лингвистика отнюдь не одинока в этом своем статусе: к допарадигмальным, вслед за Т. Куном, обычно относят и остальные гуманитарные и социальные (общественные) науки. Так, авторы выдержавшего в США шесть изданий курса по истории современной психологии подчеркивают, что «психология — одна из самых древних наук»
[Шульц, Шульц 1998: 18], но в то же время отмечают: «Появление
различных психологических школ, их последующий упадок и замена
другими — одна из поразительных черт истории психологии. Та стадия в развитии науки, когда она еще разделена на отдельные школы,
называется допарадигматической (допарадигмальной. — В. К.). [...]
Наука достигает зрелости, т. е. высокой стадии развития, когда она
больше не делится на различные школы; когда большинство ученых
едины в вопросах принятия основных теорий и методов. На этой
стадии развитие научной области определяется некой моделью, общей пара дигмой — больше нет соперничающих фракций» [Там же:
32—33]. Здесь же стоит упомянуть, что, согласно тем же авторам,
психология выделяется среди других наук особым вниманием к собственной истории; студентам-физикам или химикам не читают курсы
истории физики или химии соответственно, хотя именно курс истории психологии обычен для психологических факультетов. Общеизвестно, что то же самое характерно для факультетов филологических, где курс «история лингвистических учений» — традиционный
компонент университетского филологического образования. Наконец,
если математики, физики, как правило, не читают труды Эйлера, Ньютона или Эйнштейна — они находят их изложение в учебниках, то от
профессионального лингвиста ожидается знакомство с оригинальными сочинениями Гумбольдта, Соссюра, Бодуэна, Потебни и др. классиков (ср. [Кун 1977: 216—217]).
Думается, важно уточнить, что естественные науки, с одной стороны, и гуманитарные — с другой, реально отличаются не столько
по признаку «наличие/отсутствие» школ, сколько соотношением по-
следних: если в математике или физике школы чаще всего находятся
в отношении дополнительности (каждая более активно и глубоко ис-
22
яв л я е т С я л и л и н г в и С т К а н а у К о й ?
следует свою проблемную подобласть), то в лингвистике или психологии более типичны школы, для которых действительно отношение
оппозиции (они занимаются одной и той же проблемной областью,
но при разных исходных установках и/или разными методами).
Вернемся, однако, к линии обсуждения проблемы в работе Лазара. Он последовательно рассматривает разные области лингвистики,
чтобы проверить их на соответствие требованиям, предъявляемым к
науке. О компаративистике он говорит, что ее «результаты не носят
того же характера, что законы природы. Они относятся к конкретным
языкам и конкретным фактам, имеющим место в конкретное время
в конкретном ареале. Распространение индоевропейских языков, например, и их диверсификация, являются “одноразовыми” и невоспроизводимыми. Общезначимость того, что называют законами соответствия, как закон Мейе, <...> заключается в том, что некое фонетическое
изменение затронуло определенным образом все слова данного языка
(кроме исключении, которые в принципе можно объяснить) <...> Речь
идет о конкретном событии в истории данного языка в данное время,
а вовсе не о характеристике языка в целом, которая проявлялась бы
всякий раз, когда воспроизводятся те же условия» [Lazard 1999: 74].
Любопытно сопоставить с этим высказыванием мнение К. ЛевиСтроса, который, как известно, именно лингвистику считал эталоном точности, достойным подражания, для всех гуманитарных наук,
в част ности этнологии: «Языков много, а фонологических законов
мало, и они действительны для всех языков» [Леви-Строс 1985: 180].
Еще более пессимистически оценивает Лазар вклад генеративной
лингвистики. Более 40 лет усилий практически не дали результатов,
хотя «никогда в истории лингвистики гипотеза не оказывалась объектом столь гигантских усилий по ее подтверждению» [Указ. соч: 75].
Относительно претензий генеративистов соотнести свои теоретические конструкции с ментальными и даже непосредственно неврологическими механизмами Лазар говорит: «Нужно обладать высочайшим безрассудством или наивностью, чтобы надеяться адекватно
воспроизвести <работу> механизмов <мозга> посредством структур
(enchainements) генеративной грамматики. Науки о мозге лишь начинают, с трудом и неуверенно, описывать весьма простые процессы,
реализуемые мозгом животных, как <например> пение сверчка» [Там
же: 76].
Наиболее обещающим для превращения лингвистики в науку Лазар видит типологический подход. Существенно огрубляя схему рассуждений Лазара, ее можно представить следующим образом.
23
яв л я е т С я л и л и н г в и С т К а н а у К о й ?
Первый этап любого исследования — обращение к конкретному
языку. Здесь в основу предлагается класть классические постулаты Соссюра, которые, по мысли Лазара, необходимы и достаточны
для реализации собственно научного подхода. Для выделения лингвистического (языкового) объекта, говорит Лазар, мы, в сущности,
совершаем следующие операции абстрагирования: во-первых, мы
абстрагируемся от всех случайностей речи (т. е. ограничиваем свое
изучение языком как, по определению, системой абстрактных единиц); во-вторых, мы абстрагируемся от всех «флюктуаций», связанных с динамикой языка (диахронией); в-третьих, мы абстрагируемся
от всех характеристик языкового объекта, которые не связаны с его
противопоставлением другим объектам в рамках той же системы (т. е.
фактически сводим объект к набору его различительных признаков).
Эти три постулата Лазар считает естественными для линии Соссюра в лингвистике и предлагает в качестве, возможно, временного еще
один, четвертый, тип абстрагирования — от синонимии; последнюю
он считает периферийной областью, связанной более с лексикой, чем
грамматикой, а лексика сама есть периферия языка. С обоими утверждениями согласиться трудно, но это, конечно, отдельная проблема.
Последовательная опора на соссюровские постулаты, по мнению
Лазара, делает возможным проведение лингвистического исследования в полном согласии с критериями «настоящей» науки: процессы
абстрагирования дают в наше распоряжение, соответственно, абстрактные объекты, поддающиеся строгому определению и предсказуемому манипулированию. Приведем еще одну цитату из статьи
Лазара, достаточно длинную, чтобы несколько детальнее показать,
как протекает, согласно автору, типичное лингвистическое исследование: «Метод заключается в следующем. В первую очередь описывается со всей возможной точностью поведение экспонентов, которые
единственно и составляют наблюдаемые объекты, особое внимание
при этом уделяется границам, в которых они используются, т. е. тем
условиям, когда данный экспонент неуместен и должен быть заменен другим (что хорошо известно как процедура коммутации). Эти
граничные условия обнаруживают соотнесенность с означаемыми.
Лингвист выясняет, с помощью соответствующих средств (обычно
используя анкеты для работы с носителями языка и/или прорабатывая корпус данных, изучая контексты), каким изменениям в значении
отвечает замена одного экспонента на другой. Таким образом лингвист очерчивает границы означаемого в семантическом простран стве:
он устанавливает семантическое определение рассматриваемого зна-
24
яв л я е т С я л и л и н г в и С т К а н а у К о й ?
ка. Он может, в дополнение к этому, факультативно, дать описание со-
держания означаемого, иначе, его субстанции, что часто полезно для
установления соответствия описания интуиции, хотя надо всегда сознавать, что такое описание может быть лишь приблизительным и что
единственные реальности, поддающиеся обнаружению с (необходимой степенью) точности, это границы, фиксируемые оппозитивными
отношениями между знаками» [Lazard 1999: 91].
Не будем комментировать этот пассаж; вообще говоря, нетрудно
показать, что использование соответствующей «аксиоматики» и методики отнюдь не гарантирует воспроизводимость результатов, что и
являлось бы гарантией «научности», как эта последняя понимается в
парадигмальных науках.
Основная трудность возникает тогда, когда мы приступаем к поиску закономерностей, действительных для языка как такового, что
естественно предполагает сравнение языков — т. е. фактически их
типологическое изучение. При таком подходе оказывается, что типология — не просто одна из лингвистических дисциплин, но сама сердцевина лингвистики, без которой последняя вообще немыслима.
Трудности заключаются прежде всего в том, что, выходя за пределы конкретного языка, мы в значительной степени теряем основания для опоры на уже «достигнутую» — в процессе исследования
кон кретных языков — степень абстракции. Ведь эта абстрактность в
значительной мере была связана с тем, что мы полагали любой языковой объект лишь относительно его места в системе — но эта система «исчезает», как только мы берем для сравнения объекты разных
систем, изымая данные объекты из их естественного системного контекста. В наших работах не раз подчеркивалось, что межъязыкового
пространства не существует — хотя именно оно с неизбежностью
предполагается самим актом межъязыкового сравнения (см., например [Касевич 1988б]).
Как же в таком случае строить здание (общей) лингвистики, чтобы она могла претендовать на статус науки? (Заметим в скобках, что
ситуация не лишена признаков парадоксальности: частное языкознание выступает как наука, а общее — которое в значительной степени
поставляет частному теоретический аппарат — должно особо доказывать свое право называться наукой.)
Лазар начинает с перечисления характеристик, которые с необходимостью присущи любому естественному языку и могут, в известной степени, составить фундамент общелингвистического (оно же,
фактически, типологическое) исследования. Не будем воспроизво-
25
яв л я е т С я л и л и н г в и С т К а н а у К о й ?
дить этот список (в него входят, например, необходимость наличия
имен собственных в сфере лексики и тема-рематического членения в
сфере семантики). Важнее, пожалуй, общий подход, который, опуская
многие детали, заключается в следующем. Лингвист, основываясь на
интуиции, на знании материала языков, выдвигает гипотезу относительно общности отношений между языковыми объектами (категориями и т. п.) в разных языках. При этом важно максимально точно
(формально) формулировать соответствующие гипотезы. В качестве
одной из иллюстраций выступает выделение и описание аккузативных, эргативных, смешанных и иных конструкций соответствующего
синтактико-семантического поля. В основу кладется представление
о прототипической «основной двуактантной конструкции», в рамках
которой актант X, референтно определенный агенс, воздействует на
актант Y, референтно определенный пациенс, в результате чего последний подвергается изменению. Одновременно вводится представление об одноактантной конструкции с ее единственным актантом Z.
Далее устанавливаются соотношения X = Z, Y = Z и т. д. (идея, можно думать, ясна), в результате получаем некоторую реинтерпретацию
традиционной классификации языков — но в фокусе интересов предстает не классификация как таковая, а возможность установления
определенных схем, действительных для языка вообще и находящих
различное воплощение в различных языках.
Иначе говоря, основная мысль заключается в том, что общее языкознание (типология) может оперировать исключительно отношения-
ми, примерная тождественность которых на материале разных языков
(или, по крайней мере, сопоставимость с точностью до конкретноязыкового варьирования) постулируется в качестве гипотезы — и далее, в соответствующем формальном воплощении, служит базой сравнительного описания — до тех пор, пока материал или внутренняя
логика не обнаружат несостоятельность гипотезы, в каковом случае
она подлежит замене. Сама природа отношения описывается следующим образом: это «абстрактное отношение, которое при переходе от
языка к языку остается константным применительно к совокупности
корреляций между означающими и означаемыми» [Lazard 1999: 105].
Вообще говоря, приведенные (в упрощенной форме) рассуждения
не вызывают серьезных возражений; более того, многие из них —
весьма существенные — уже фигурировали в литературе (Лазар
ссылается на Зайлера [Seiler 1993] и других лингвистов как на своих
единомышленников, подтверждая это цитатами из работ соответствующих авторов). У автора этих строк особую симпатию вызывает по-
26
яв л я е т С я л и л и н г в и С т К а н а у К о й ?
ложение о невозможности прямого сравнения объектов, вырванных
из контекста «материнской» системы, что автоматически лишает их
качественной индивидуальности.
Добавить (оговорить) кажется необходимым следующее. Первое.
Фундаментальной предпосылкой для возможности сравнения языков
Лазар, как можно понять, считает общность семантической субстанции (в смысле Ельмслева), поскольку «последняя отражает опыт человечества, который, в основном, един для всех людей» [Lazard 1999].
Общность опыта (плюс генетическая общность), конечно, есть, но
здесь мы, скорее всего, имеем дело с когнитивным доязыковым опытом, а, значит, не с семантикой, не со значениями, а со смыслами,
в терминологии А. И. Леонтьева (или, если угодно, с глубинной семантикой, ср. [Касевич 1988а]).
Второе. С трудом верится в то, что введение переменных X, Y, Z
в примере с синтактико-контенсивной классификацией конструкций
разных языков — вместо терминов «подлежащее», «дополнение» и
т. п. — положит конец дискуссиям о природе эргатива как такового,
о том, считать ли, скажем, тагальский эргативным языком и т. п.
Третье. Вряд ли прав Лазар в своем преуменьшении роли психои нейролингвистики для объяснения механизмов языка как такового.
Это, конечно, отдельная тема, и в принципе верно, что уже сверчок не
так прост. В качестве иллюстрации приведем, однако, еще одну длинную цитату — из выступления Робина Аллотта (Robin Allott) в интернет-дискуссии о будущем лингвистики: «Работа Пульвермюллера
“Электрокортикальные различия в единицах словаря” <...> закладыва-
ет основы ситуации, когда мы сможем проследить, как из пересечения
лексических и синтаксических процессов в головном мозге человека
возникает континуальный поток оформленной и семантически наполненной речи. В мозговых механизмах различные категории слов,
знаменательных слов, служебных слов, слов с семантикой зрительного восприятия, действия ассоциированы с топо графически разными
зонами возбуждения; мозг, похоже, производит перцептивную категоризацию слов способами, близкими к тем, которые представлены в
обычных словарях». Даже учитывая некоторую склонность автора к
восторженности, мы должны согласиться с целе сообразностью более
внимательного отношения к данным психо- и нейролингвистики.
Заключая свою статью, Лазар ссылается на Робера Бланше, логика, согласно которому науки, как правило, проходят определенные
этапы в своем развитии, причем порядок этапов неизменен: это —
описательный подход, индуктивный подход, дедуктивный подход,
27
яв л я е т С я л и л и н г в и С т К а н а у К о й ?
аксиоматический подход [Lazard 1999: 108]. Лазар задает вопрос: не
пора ли лингвистике от описательного подхода переходить к индуктивному? Задача на первый взгляд скромная, но в действительности
архисложная.
И, наконец, укажем еще один возможный ответ на сформулированный Лазаром вопрос. В нем нужно различать разные аспекты. Вопервых, по поставленным задачам лингвистическое исследование,
конечно, мыслится как научное. Во-вторых, лингвист нередко сам загоняет себя в угол, не учитывая специфики своей науки. Здесь, в свою
очередь, можно видеть как минимум три «подаспекта». Первый — наиболее глобальный — заключается в том, что «критерии научности»
могут быть не вполне тождественными для разных наук (ср. [Канке
2000]) — хотя это фактически приводит к вопросу о единстве науки.
Второй, соотносящийся с первым, связан с континуальностью, недискретностью самих языковых объектов, с важностью понятия прототипа. Скажем, прототипический атом — это, вероятно, бессмысленное
словосочетание, а прототипическая конструкция или прототипи-
ческое слово — вполне осмысленное. Наконец, третий — различение
«разных лингвистик». Например, есть все основания утверждать, что
проблема «язык или диалект» решается по-разному в зависимости от
избранного подхода — собственно лингвистического или социолингвистического.
Что касается школ, которые по-разному понимают базовые концепты науки, то здесь возразить нечего; достижение согласия относительно основ нашей науки — дело будущего, в которое хотелось бы
верить.
и е щ е о К о г н и т и в н о й л и н г в и С т и К е *
В данном небольшом разделе мы обратимся лишь к некоторым
центральным положениям соответствующей теории, особенное внимание уделяя публикациям последних лет.
В отечественной литературе данная теория отражена сравнительно мало, хотя появился даже «Краткий словарь когнитивных терминов» [Кубрякова и др. 1996], в котором толкуются термины, относящиеся как к когнитивной психологии, так и к когнитивной лингвистике. Между тем указанное течение мировой лингвистики становится
все более и более заметным. Налицо все признаки его институализации: созываются международные конференции по когнитивной лингвистике, существует «International Cognitive Linguistics Association»,
выходит журнал «Cognitive Linguistics»; в известной серии «Current
issues in linguistic theory», выпускаемой издательством John Benjamins,
появились два основательных тома, написанных с позиций когнитивной лингвистики [Verspoor et al. 1997; Hewson 1997], и, кроме того,
опубликованы учебные пособия [Ungerer, Schmid 1996; Heine 1997].
Что немаловажно, представители когнитивной лингвистики активно
выступают с пропагандой собственного течения как радикально отличающегося от всех прочих и, более того, как призванного решить
проблемы, неразрешимые с позиций «других лингвистик». В науковедческой теории, специально занимающейся становлением и развитием научных направлении (ее применение к истории американской
лингвистики см. в [Murray 1994])1, именно использование «риторики, касающейся преемственности или отсутствия преемственности
по отношению к предыдущим трудам», принимается среди прочих в
каче стве важного признака оформленности самостоятельного направления [Ibid.: 25]. Поэтому полезно обратиться к тому, каким образом
* Впервые в: Общее языкознание и теория грамматики: материалы чтений,
посвящ. 90-летию со дня рожд. С. Д. Кацнельсона. СПб., 1998. С. 14—21.
1
Теория изучает так называемые Theory Groups и в значительной мере
опирается на идеи Т. Куна о смене парадигм в истории науки (см. также: [Grith,
Mullins 1972; Murray 1983] и др. работы).
и е щ е о К о г н и т и в н о й л и н г в и С т и К е
29
авторы, причисляющие себя к когнитивным лингвистам, обосновывают свою особостъ в противопоставлении к иным течениям лингвистической мысли.
Когнитивное направление наибольшее развитие получило в США,
поэтому неудивительно, что для когнитивных лингвистов доказательство собственной оригинальности (и преимущества) предполагает отталкивание от генеративной лингвистики2.
Сразу бросается в глаза (и это, конечно, замечают сами представители когнитивной лингвистики), что противопоставление генеративистам затрудняется уже тем, что Хомский не раз провозглашал (генеративную) лингвистику частью когнитивной психологии
(см., напр. [Хомский 1972]). Более того, так называемую хомскианскую революцию нередко называют иначе — «второй когнитивной
революцией» — хотя сам Хомский скромно замечает, что, возможно,
един ственной подлинной когнитивной революцией была первая, связанная с именем Галилея [Chomsky 1996: I]3. Наконец, надо сказать,
что одним лишь размежеванием с генеративистикой цель когнитивистов не достигается, поскольку активно развивается психолингвистика, в значительной степени также ориентирующаяся на когнитивную
психологию.
Приходится констатировать, что в трудах когнитивистов программные заявления, призванные разъяснить специфику подхода
соответ ствующего направления, не всегда помогают читателю достичь необходимой ясности. Так, Р. Гиббс в статье, полемически
озаглав ленной «What’s cognitive about cognitive linguistics?», дает
такую интерпретацию: «Я бы предположил, что когнитивная линг-
2
Применительно к современному этапу вернее было бы говорить не о
генеративной, а о постгенеративной лингвистике: уже «теория принципов и
параметров» [Chomsky 1981] почти отказывается от понятия трансформации,
а в так называемой Минималистской Программе [Chomsky 1991] этот отказ доведен до конца, к тому же и порождение структурной характеристики предложения осуществляется не «сверху вниз», как во всех разновидностях трансформационно-порождающих грамматик, а «снизу вверх», когда самостоятельные
фразовые показатели присваиваются фактически отдельным словом, а процесс
порождения предстает как «сборка» конструкции из «мелких деталей», но не
как последовательная замена сложной конструкции связанными по определенным правилам подструктурами.
3
В науковедении чаще говорят о «второй научной революции», имея в виду
именно комплекс идей, введенных в науку Галилеем, в то время как «первую научную революцию» относят к эпохе античной Греции, связывая ее с именами
Евклида, Архимеда и др.
30
и е щ е о К о г н и т и в н о й л и н г в и С т и К е
вистика является именно таковой (is especially cognitive) (а) в силу
специфичности того, каким образом она использует данные других
дисциплин, и (б) в силу того, что она стремится к изучению специфического содержания концептуального знания человека, а не только архитектуры этого знания» [Gibbs 1996: 29]. Пункт (а), конечно,
«разводит» когнитивистику с ортодоксальной генеративистикой
(и постгенеративистикой) по той простой причине, что Хомский и его
единомышленники не раз прин ципиально отвергали использование в
лингвистике нелингвистиче ских данных, т. е. именно данных других
дисциплин. Но таинственное указание на «специфичность» использования последних, видимо, намекает на отличие от других направлений, которые — в противоположность генеративному — не чураются
данных, находящихся за пределами лингвистических формализмов,
однако природа этого отличия остается абсолютно непроясненной.
Что касается пункта (б), где противопоставляется архитектура знания и его содержание (эта обращенность к внутреннему наполнению
ментальных структур обычно особо акцентируется когнитивистами),
то и здесь только знакомство с конкретными работами, выполненными в русле когнитивной лингвистики, отчасти помогает понять, что
имеется в виду (см. ниже), сам же по себе пункт (б) едва ли намного
информативнее пункта (а)4.
Приведем еще один пример. Л. Глайтман и М. Либерман, аннотируя содержание первого тома компендиума по когнитивным наукам,
который (том) специально посвящен языку и лингвистике, выделяют среди прочего раздел Б. X. Парти, в котором «вводится ключевое
понятие <...> интенсиональности» [Gleitman, Liberman 1995: хххіі].
Парти отвергает, пишут авторы, «идею, согласно которой значение
слова “красный” — это его экстенсионал, т. е. множество объектов,
которые являются красными... и склоняется к идее, что значение слова “красный” — это его интенсионал, признак красноты (the property
of redness)...» [Ibid.]. Вообще говоря, сравнительные плюсы и минусы экстенсионального и интенсионального подходов к значению об-
4
Эта неопределенность в толковании собственной специфичности, к сожалению, довольно типична для современных лингвистических направлений. Так,
Р. Борсли в учебном пособии «Syntactic theory: A unified approach» (2nd ed., 1999)
специфичность генеративной лингвистики видит в том, что последняя оперирует «точными и эксплицитными положениями» (с. 5); из чего, очевидно, по
умолчанию следует, что все остальные течения лингвистической мысли грешат
противоположным — нечеткостью и неочевидностью содержания высказываний.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]