Когнитивная лингвистика. В поисках идентичности

Можно также заметить, что представления о пространстве, кото­рые здесь рассматриваются, не укладываются в рамки разграничения субстанциональных (Ньютон и др.) и реляционных (Лейбниц и др.) концепций пространства (также и времени, см. ниже). С одной сто­роны, мифологическая, архаическая трактовка не полагает простран­ство в качестве самостоятельной сущности, по отношению к которой материальные объекты лишь своего рода ее заполнители. С другой стороны, если существо реляционной концепции заключается в том, что пространство есть не что иное, как особого рода отношение меж­ду объектами, которое «исчезает» с исчезновениями последних, то

Следует сказать несколько слов и об ориентации в пространстве. Выше уже шла речь о человеке и «его» земле как точке отсчета в про­странственных отношениях. Обычная ориентация по сторонам света может быть более / менее сложной: с учетом промежуточных осей (се­веро-запад и т. д.) или без них, а также с добавлением нулевой координа­ты, как в индо-буддийской космологии, или без такого добавления. Дру­гой источник усложнения ориентации — это использование ориентиров и направлений, не связанных прямо со сторонами света. Так, у древних египтян основная пространственная ось задавалась направлением тече­ния Нила, источника жизни в стране; поэтому, скажем, Евфрат, текущий в противоположном направлении — с севера на юг, древний египтянин называл «перевернутой водой» [Франкфорт и др. 1984:50].

Во многом сходна, хотя и значительно более сложна, ситуация с представлениями о времени. Если категория пространства возни­кает в результате отвлечения от свойств предметов как объемных тел, то время входит в ментальный тезаурус человека в силу отвлечения от процессов, движения. Движение здесь нужно понимать в широком смысле: не только перемещение предметов, которое, как всякие изме­нения, не может не совершаться во времени, но и «смена декораций» на той «сцене», где протекает жизнедеятельность человека — прежде всего это циклические природные изменения в пределах того, что че­ловек обозначает как сутки, месяц, год и т. п.

Существенно и то, что, как не бывает — для мифологического (и обыденного) сознания — бескачественного пространства, точно так же не бывает и бескачественного времени. Любопытны рассуждения П. Флоренского, построенные на материале изменения во времени та­кого живого существа, как бабочка: «Грена и гусеница, и куколка, и, на­конец, порхающая бабочка — это не четыре различных образа, а один образ, с весьма причудливыми линиями времени. <...> Но при всей неделимости целостного четырехмерного образа, стадия лепидантеры воспринимается нами как acme всего образа и символически предста­вительствует за весь образ» [Там же: 107]. Иначе говоря, для человече­ского восприятия разные этапы развития во времени, в данном случае живого существа, качественно неравноценны, один период времени принципиально не равен другому, поскольку не равны отвечающие им объекты. Но то же самое действительно для восприятия любых времен­ных отрезков. Временной отрезок есть прежде всего то, что значит для индивидуума (или коллектива, сообщества) занимающее этот отрезок событие, а не безразличный к своему наполнению «контейнер». Чело­век воспринимает события, ситуации, их изменения с соответствующи­ми результатами как таковые, абстрагирование же времени как особого вектора ситуации сопряжено со значительными трудностями. Время, таким образом, трактуется точно так же, как и пространство: реляци­онно, но не объектно-, а субъектно-реляционно. Как и пространство, время при этом может рисоваться как мозаика разнокачественных «кад­ров», которые не обязательно образуют континуум.

Можно ли, исходя из сказанного, утверждать, что архаическое со­знание во всех своих разновидностях «не видит» в мире (или в себе самом) ничего такого, что формировало бы макроструктуру матери­ального, предметного мира и при этом не сводилось бы к простран­ственным отношениям? В типичном случае это по-видимому не так. Представления о собственно временных отношениях все же прису­щи многим архаическим сообществам, если не большинству из них. Но они достаточно специфичны: время здесь трактуется не как аб­стракция от порядка ситуаций, а как ритмическая упорядоченность бытия. Выше уже говорилось, что один из главных внешних источни­ков идеи времени — это природные изменения, которые в принципе повторяются, воспроизводятся, т. е. представляют собой ритмизован­ные последовательности явлений. Ритмически упорядочена и жизне­деятельность живых существ, их двигательная активность.

совр. англ. tide (ср. [Гуревич 1984]).

По мнению Ю. С. Степанова, «греки архаической поры пред­ставляли себе <...> время текущим “сзади”, из-за нашей спины, через нас и как бы над нашей головой, “вперед” — от наших глаз в беско­нечность. Это представление хорошо (во всяком случае, лучше, чем наше) соответствует убеждению, что “неизвестным” является как раз будущее, а “известным” прошлое. Следовательно, именно будущее должно располагаться за нашей спиной, там, где у нас нет глаз и куда не проникает наш взор. Напротив, прошлое — целиком перед наши­ми глазами, и оно постоянно удаляется от нас в направлении наше­го взгляда, мало-помалу переставая быть видимым и теряясь вдали» [Степанов 1989: 21]. Довольно близко к этому обрисовывает времен­ные представления вавилонян И. С. Клочков: «...Шумер или вавило­нянин, глядя вперед, видел прошлое; будущее лежало у него за спи­ной» [Клочков 1983: 28]2. Но, возможно, «будущее за спиной» — это

Мы оставляем в стороне вопрос о времени в древнегреческой тра­диции, в особенности у Парменида и Платона, где также делается — по-разному — акцент на настоящем, но где настоящее-вечное (у Пла­тона) есть идея-прототип, проекция которой на этот мир дает то, что называют временем.

Естественно, во всех культурах, оперирующих понятием «золото­го века» приуроченного к «началу времен», особую ценность приоб­ретает прошлое (см. об этом выше). Возможны и «мозаичные» сочета­ния разных временных мотивов в пределах одной культуры.