Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историческая семантика средств и форм древнерусской литературы (источниковедческие очерки)
.pdf
Социальный облик автора по уточняющим деталям «Жития…» 191
младшему Глебу, а тот уже как непосредственный начальник
повелевал гребцам.
Как профессиональный «служебник» автор не мог не упомянуть прямую службу своему господину. На эту тему в «Житии»
высказывался сам Александр Невский перед подданными: «Слу-
жите сынови моему, акы самому мне — всемъ животомъ своим»
[1, с. 177], — такие наставления не были характерны ни для житий, ни для повестей, ни для поучений. Пожалуй, лишь один автор, притом тоже «служебник» — Даниил Заточник в «Молении»
к князю, — рассуждал о службе, о разнице служения доброму или
злому господину.
Автор «Жития» принадлежал к преданным «служебникам»:
«Отца бо оставити человекъ может, а добра господина не мощно
оставите: аще бы лзе, и въ гробъ бы лезлъ с ним!» [1, с. 178]. Сходная служебная ламентация встречалась в «Тверской летописи»
под 1238 г. по поводу смерти ростовского князя Василька Константиновича: «Кто же служилъ ему… и кто его хлебъ илъ и чашу
пилъ, тотъ по его животе не можаше служите ни единому князю,
за его любовь» [9, с. 372]
25
.
Некоторая «бюрократичность» автора сказалась в изображении похорон Александра: умерший князь «акы живъ сущи
распростеръ руку свою и взят грамоту от рукы митрополита»
[1, с. 179]. Возможно, из «Жития Алексея, человека Божия» был
заимствован общий мотив манипуляции мертвеца нужной «харатией» [10, с. 190]. Но в «Житии Алексея» покойник, не отдавая, держал «харатию», пока его не переложили на мягкий и богатый одр. В «Житии Александра» же почивший герой действовал активнее — недаром очевидцев охватила «ужасть»: из раки
он не только сам вдруг протянул руку, но и сам взял грамоту,
притом не нашаривая, а точно из рук митрополита. Автор создал образ Александра: не живого, не воскресшего, но и не безнадежно мертвого, а «акы жива», как бы, несмотря на смерть,
наблюдающего за действительностью вокруг себя. Этот образ
дремлющего или подсматривающего покойника не был абсолютно нов для древнерусской литературы. Сходный эпизод: сел
в гробу, простер руку и отдал грамоту умерший философ Евагрий
25 «Тверская летопись» цит. по: [9].
192 Глава третья. Комплексы деталей как форма
в «Хронике» Георгия Амартола [6, с. 438]. В «Синайском пате-
рике» персонаж рассказывал: мертвец из гроба «прость ръши ле-
вую руку свою, ятъ мя за десную руку и глагола ми» [11, с. 143]
26
Вспомним также в «Слове о Законе и Благодати» обращение митрополита Илариона к умершему князю Владимиру встать и от-
рясти сон. Но у автора «Жития» Александр продолжал прини-
мать документы, то есть функционировать именно «делопро-
изводственно». Автор проявил себя именно в деталях.
Автор «Жития», как отметил В. П. Мансикка, в войне непосредственно не участвовал [7, с. 15–16] и не слишком интересовался военными делами. Хотя в «Житии» много батальных
упоминаний, ибо речь шла о сражениях первостепенной важ-
ности, однако о победах Александра сообщалось очень кратко:
«воскоре иде и изверже», «въскоре… изсече» [1, с. 169], «гоняще,
акы по и аеру» [1, с. 171], «победи 7 ратий единемъ выездомъ»
[1, с. 173], — легкость побед необыкновенная, никаких воинских
«потов». Такая же краткость в оценках военных заслуг Алек-
сандра: «И не обретеся противникъ ему въ брани никогда же»
[1, с. 172] — и ничего больше. Зато служебные ритуалы автор расписал гораздо подробней — посылание вестей от младшего князя
старшему князю, получение князем вестей от подчиненных, оказание знаков уважения церковным иерархам, советы с советниками, молитва перед сражением и пр. Эти сцены развертывались
обстоятельно, без обычной для «Жития» беглости повествования.
«Штатская» настроенность автора главенствовала, войну он,
думается, не любил, испытывая озабоченность разрушительностью ратей. Так, например, автор с чужих слов рассказал о Чудской битве, отметив особо: войска дрались так, «яко же и езеру
померзъшю двигнутися; и не бе видети леду, покры бо ся кровию» [1, с. 171]. Замерзшее озеро обычно неподвижно, а тут двигается; лед обычно белый (ср. в рукописи XIV в.: «аки ледъ, бело»
[12, т. 2, стб. 14]), а тут лед красный. Автор не стремился создать
яркую картину природы или битвы, а только отметил прискорбный непорядок: прошла «сеча зла», и вот как от нее нарушился
привычный ход вещей. Подобная традиция изображения существовала в литературе. Ср. неожиданно печальную сцену победы
.
26 «Синайский патерик» цит. по: [11].
Социальный облик автора по уточняющим деталям «Жития…» 193
Александра Македонского в «Александрии»: «Ничто же бяше
ту видети, но токмо коня, лежаща на земли, и мужа избъены…
Не видети бо бяше ни неба, ни земли от многы крови. И тоже
само солнце, съжаливси о бывшихъ и не могыи зрети толика зла,
пооблачися» [5, с. 49]
27
. Автор «Жития Александра» тоже «съжаливси» от «толика зла». И все же в оригинальных древнерусских
произведениях редко можно встретить такое уклонение от восхищения при изображении военной удачи любимого князя.
Пересказывая опять же с чужих слов другие воинские эпизоды, автор, привыкший к формальностям, вставил очень уж неуютные концовки, делая акцент на необычности поведения сражавшихся. Так, один из храбрецов отличился: конный «въеха
по доске и до самого корабля». Обычно по трапу не въезжали
верхом. Однако любования смелостью храбреца автор не проявил, а констатировал неприятный результат нарушения обычной тактики боя: «Свергоша его з доски съ конемъ в Неву». Хорошо хоть, что «Божиею милостию изыде оттоле неврежденъ»
[1, с. 166]. Или: один из княжеских слуг «бися пешь», хотя должен
был сидеть на коне. В аналогичном эпизоде из «Истории Иудейской войны» Иосифа Флавия, возможно повлиявшем на «Житие»,
было объяснено, почему «сей же творяше пешь», затем развернуты героические картины [7, с. 21–22, 28–29]. Автор же «Жития» не развил образа храбреца, зато указал на трагический конец того, кто спешился не по обычаю: «И обступиша его мнози.
Он же, от многыхъ ранъ пад, скончася» [1, с. 167]. Правда, всетаки остается не ясным, был ли автор приверженцем обычного
порядка военных действий.
Некоторые детали наводят на предположение о «юридическом» настрое автора, даже поражение врагов трактовавшего
со «штатской», правовой, стороны — как резкое разрушение социального и служебного статуса проигравших битву. Автор сообщил, например, что Александр «и самому королю възложил пе-
чать на лице острымъ копиемь» [1, с. 166], — королевское лицо
обычно стараются оберечь, а тут на него кладут отметину острым
копьем, то есть прежде всего проявляют самое вызывающее отсутствие должного почтения. Затем пленных «ведяхуть босы
27 «Александрия» цит. по: [5].
194 Глава третья. Комплексы деталей как форма
подле конии, иже именуют себе божий ритори» [1, с. 172] — автор
выразил скрытый сарказм «служебника»: рыцарям пристало красоваться в снаряжении на конях, а они влачимы босиком рядом
с конями, то есть опять нарушение норм. Далее автор добавил,
как русские поступали с пленными: «Вязахуть их къ хвостомъ ко-
ней своихъ» [1, с. 173], — и нашел нужным пояснить почему: «ру-
гающеся» — то есть для унижения в принятой тогда форме.
В общем, судя по многим деталям, автор «Жития Алексан-
дра Невского» вполне выказал свою настроенность не военного,
а чиновного «служебника». Своим «Житием» он нес образцовую
гражданскую службу князю, в меру деловитую и в меру эмоцио-
нальную.
По характеристике Д. С. Лихачева, «автор “Жития Алек-
сандра Невского” спокоен, точен, приподнят и торжестве-
нен» [15, с. VIII]. Автор «Жития» как трезвый верноподданный
из окружения князя, быть может, более соответствует реаль-
но-историческому облику Александра Невского, который в настоящее время представляется нам уже менее ура-патриотич-
ным, но более земным и изворотливым феодальным деятелем
[14, с. 136–166, 210, 211, 213, 214].
В заключение очень кратко коснемся эстетической роли
«Слова о погибели Русской земли», прибавленного к «Житию
Александра Невского» в качестве предисловия и в результате
этого выпятившего мотив погибели и болезни. Если лишь однажды, в конце собственно «Жития», люди восклицали: «Уже по-
гыбаемь!» [1, с. 178], то тему погибели, как заметили исследователи, уже с самого начала ввело «Слово о погибели» [10, с. 208; 8,
с. 143; 4, с. 51]. Если лишь однажды и тоже в конце «Жития» сообщалось о том, что Александр «разболеся» [1, с. 177], то «Слово»
ввело перекличку с этой темой, уже сразу поминая «болезнь кре-
стияном» [1, с. 155]. «Слово» усилило минорные мотивы, не свойственные подтянутому автору «Жития». Хотя «погибель» — это
скорее разорение, а не гибель.
Автор «Жития Александра Невского», пожалуй, первый в рус-
ской литературе открыл собою длинную череду писателей-слу-
жащих. Все эти чиновные литераторы, как правило, выбирали
для почтительных описаний самый крупный «чин» своего вре-
мени и самый ласкательный жанр и почти в каждой строчке
Социальный облик автора по уточняющим деталям «Жития…» 195
являли свою дисциплинированность и опытность людей, находящихся на официальном посту, — так в наших современных
понятиях, отчасти огрубляя суть дела, можно определить своеобразие этого автора XIII в.
Список литературы
1. Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы ХIII века «Слово о погибе-
ли Русской земли». М.; Л.: Наука, 1965. 231 с.
2. Библия. Острог: Тип. Ивана Федорова, 1581.
3. Вилинский С. Г. Житие св. Василия Нового в русской литературе. Ч. 2.
Одесса: Тип. Техник, 1913. 1021 с.
4. История русской литературы. Т. 2. Ч. 1. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1945.
532 с.
5. Истрин В. М. Александрия русских хронографов. М., 1893. 380 с.
6. Истрин В. М. Книгы временьныя и образныя Георгия Мниха. Пг.: Рос.
гос. академ. тип., 1920. Т. 1. 615 с.
7. Мансикка В. П. Житие Александра Невского. СПб., 1913. 362 с.
8. Орлов А. С. Древняя русская литература ХI–ХVII вв. М.; Л.: Изд-во АН
СССР, 1945. 349 с.
9. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 15 / Изд. подгот.
А. Ф. Бычков. СПб.: Тип. Л. Демиса, 1863. 504 с.
10. Серебрянский Н. И. Древнерусские княжеские жития. М.: Синодальная
тип., 1915. 481 с.
11. Синайский патерик / Изд. подгот. В. С. Голышенко, В. Ф. Дубровина. М.:
Наука, 1967. 400 с.
12. Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. М.:
Языки славянской культуры, 2003. Т. 2. 920 с.; Т. 3. 1000 с.
13. Успенский сборник ХII–ХIII вв. / Изд. подгот. О. А. Князевская, В. Г. Демьянов, М. В. Ляпон. М.: Наука, 1971. 752 с.
14. Феннел Дж. Кризис средневековой Руси: 1200–1304. М.: Прогресс, 1989.
292 с.
15. Художественная проза Киевской Руси ХI–ХIII вв. М.: Гослитиздат, 1957.
370 с.
Поведение героев в повестях ХV в.
В некоторых древнерусских повестях второй половины ХV в.
или о событиях ХV в. герои вдруг начали вести себя неожиданно,
даже парадоксально, чего ранее не происходило, по крайней
мере в таких масштабах.
Рассмотрим это литературное явление на примере «Пове-
сти о Тимофее Владимирском» (правда, по позднему списку
ХVIII в. РНБ, Q. XVII, № 199). Пристальное внимание к тексту по-
вести проявили, пожалуй, лишь два исследователя — М. О. Скрипиль и гораздо позже Н. В. Трофимова, — но больше как тексто-
логи. Мы же добавим наблюдения над деталями поведения героя
повести — «презвитера» Тимофея. Поведение это совершенно не-
обычно
деся з девицею в церкви» [2, с. 58]; бросает жену и детей; «обле-
чеся в воинскую одежду» и бежит из Владимира в Орду — «царю
казанскому служити» воеводой, чтобы «воевати отечество его
Русския земли християнъ» [2, с. 60]; принимает мусульманство,
становится богачом и берет себе две жены; но не забывает цер-
ковных песнопений и вдруг, рыдая, раскаивается, спит в поле
на траве, хочет получить прощение, и затем то ли «будетъ честенъ
в службе великому князю» [1, с. 64], то ли уйдет «в монастырь плакатися греховъ своих» [2, с. 62]; однако, получив прощение, тут же
умирает; но тут же посмертно является во сне другому персонажу
повести. Все это происходит стремительно: «скоро» [2, с. 58, 62],
«вельми спешася», «абие» [2, с. 64], — так что даже великий князь
и митрополит в Москве «удивишася о семъ» [2, с. 66].
сти, явилась неудержимая страстность Тимофея: он «не могий
28
с точки зрения автора: на великий пост священник «па-
Причиной столь резких изменений, судя по тексту пове-
28 «Повесть о Тимофее Владимирском» цит. по: [2].
Поведение героев в повестях ХV в. 197
терпети разгорения плоти своея» [2, с. 58]; затем он стал «лютъ
кровопийца христианескъ» с «ярыма своима очима звериныма»
[2, с. 60]; потом «жестокое и каменное свое сердце во умиление
положи и нача великим гласом жалостно плакати и рыдати и…
о землю убивашеся» [2, с. 60]; «со многими слезами… вопияше»
[2, с. 64] и пр. Н. С. Демкова отметила эту «экзальтированность»
героя [2, с. 677]. Подобный резко меняющийся, подверженный
страстям герой оценивался автором повести как личность трагическая: автор говорил о несчастном человеке, «впадшем в великий грех тяжкий… не убояся Божия суда и вечнаго мучения
лютаго» «на пагубу души его» [2, с. 58].
Чем объяснить подобный тип героя? Повесть, по дати-
ровке М. О. Скрипиля, была написана в конце 1460-х — начале
1470-х гг., то есть в обстановке нараставшего напряжения отно-
шений Руси с Ордой, что и отразилось в повести. Автор отметил:
у Орды «обычное и беззаконное дело, яко же и прежде, — пролияти кровь неповинных руских людей» [2, с. 60]; соответственно,
Тимофей «много лет… христианство губя» [2, с. 62].
Одинока ли была повесть о Тимофее в конце ХV в.? Относительные аналогии к «Повести о Тимофее Владимирском» по мотиву необычности поведения трагических персонажей составили некоторые повести второй половины ХV — начала ХVI в.
Детали поведения в повестях самые разнообразные, но сходны
в одном: они резко противоречили первоначальному или традиционному облику героев. Краткий обзор этого явления таков.
Аналогией политической к «Повести о Тимофее» может
служить «Сказание о Дракуле»
29
(по списку 1490-х гг. РНБ, Кирил.-Белозер., № 11/1088). «Мунтьянский» воевода Дракула —
фигура для автора тоже трагическая: ведь враги «ухватиша Дракулу жива, от своихъ изданъ по крамоле… и повеле его метнути в темницю. И седе… 12 лет… Увы, не возможе темничныя
временныя тяготы понести… и приатъ латыньскую прелесть»
[1, с. 562], а после освобождения «от своих убиваемъ… его же
мнозими копии сбодоша, и тако убиенъ бысть» [1, с. 564]. Сопутствующими признаками трагической судьбы героя служила
опять-таки постоянная неожиданность поступков Дракулы (ав-
29 «Сказание о Дракуле» цит. по: [1].
198 Глава третья. Комплексы деталей как форма
тор повести называет их «кознями» [1, с. 562]), продиктованная
его страстной (так что окружающим приходилось «дивитись
его сердцю» [1, с. 564]) преданностью идее создания идеаль-
ного государства («да не будеть нищь в моей земли, но вси бо-
гатии» [1, с. 558]; «ненавидя во своей земли зла… грозенъ бысть»
[1, с. 556] и пр.).
«Сказание о Дракуле» конца ХV в. (датировка Я. С. Лурье),
возможно, хоть и косвенно, отразила болезненность вставшего
вопроса о характере русской государственности и о судьбе рус-
ских правителей после падения зависимости от Орды. Ср. слова
Дракулы: «срамоту терпети мы же не навыкохом» [1, с. 554]; «находя разбойническы на великаго государя домъ всякъ такъ погибнеть» [1, с. 564].
Еще аналогии. Больше всего во второй половине ХV в. по-
явилось именно бытовых аналогий к «Повести о Тимофее
Владимирском» — о трагических, необычно ведущих себя ге-
роях из-за их страсти к деньгам и к пьянству. Одним из примеров явилась небольшая «Повесть о посаднике Добрыне» конца
1470-х гг. (по датировке Л. А. Дмитриева, но в списке первой по-
ловины ХVI в. РГБ, Волоколамск., № 659)
30
, где Добрыня траги-
чески погиб на реке Волхове: «внезапу прииде вихръ… възнесе
на высоту яко боле дву саженей и удари о воду. И ту потопе по-
садникъ Добрыня къ дну… За свое же лукавьство не получи и по-
гребениа» [1, с. 190]. «Лукавьство» Добрыни заключалось в том,
что любил он деньги («даша ему посул великъ… Посадникъ же
Добрыня ослеплен мздою» [1, с. 188, 190]) и за взятку всячески
изменнически поддерживал немцев в Новгороде против возмущавшихся этим русских.
Конечно, не всегда трагичность проявлялась так уж прямо-
линейно. Меньшая, но все-таки аналогичная бытовая трагич-
ность героя была представлена «Повестью о Луке Колочском»
31
конца ХV — начала ХVI в. (по датировке М. О. Скрипиля, по спи-
ску второй половины ХVI в. РГАДА, ф. 181, № 11): «приде мед-
ведь на Луку… едва отняша Луку от медведя, точию дышуща»;
после этого Лука «поживе… неколико лет… и преставися»
30 «Повесть о посаднике Добрыне» цит. по: [1].
31
«Повесть о Луке Колочском» цит. по: [2].
Поведение героев в повестях ХV в. 199
[2, с. 56]. Признаком трагичности этой жизни служила неожи-
данная безумная страсть Луки к богатству: когда-то богобоязненный и добродетельный Лука, из «простых людей, ратаев
убогих, в последней нищете сыи» [2, с. 52], вдруг быстро разбогател и «сотвори же ся Лука напрасен и безстуден… многажды
и всегда бываше», «постави двор себе, яко некий князь» [2, с. 54],
«бесовское позорище и плясание возлюбил и пьянству совоку-
пился» [1, с. 56].
Как ни странно, но некоторые признаки трагичности содер-
жало и «Хожение» тверитина Офонаса Микитина сына, помещенное в летописях под 1475 г.
32
(далее цитируем «Хождение»,
вставленное в Эттеров список середины ХVI в. «Львовской летописи» РНБ, F. IV, № 144). Поступки купца Афанасия Никитина
уже как реальной личности не совсем обычны и ожидаемы: он
не захотел торговать на Руси, а отправился в Дербент, оттуда
«пошелъ… к Баке, где огнь горить неугасимы» [1, с. 448]; затем
оказался в Персии, а там и в Индии, и только через 4 года «устремихся умом поитти на Русь» [1, с. 474]. Зачем всё это?
Страсть к торговле владела Афанасием Никитиным (см., например: «привезлъ жеребца в Ындейскую землю… а стал ми
во сто рублев» [1, с. 450]; «а аз жеребца своего продал» [1, с. 456];
за него обещали даже «тысящу златых» [1, с. 452]). Основу «Хожения» составили сообщения купца о торговых центрах Индии
и о дорогих или дешевых товарах в них, и лишь попутно добавлялись сведения, имевшие опять-таки торговое значение, —
о властях, быте, природе, оснащении войск и военной обстановке в Индии. И попал-то он в Индию из-за разорения («азъ же
от многия беды поидох до Индея» [1, с. 464]).
Ничем хорошим это не кончилось. Афанасий Никитин постоянно жаловался на то, что много опасностей для купцов
(«разбойников много… а все злодеи» [1, с. 452]); что его «пограбили», «разграбили», «не осталось у меня товару ничего», «хлам
мой весь к себе възнесли… выграбили все» [1, с. 446, 448, 464,
476]); что обманули («сказали нам лживыя вести», «мене залгали псы бесермены» [1, с. 446, 452]); что нет полезного для торговли («ино нет ничего на нашу землю… купли нет… а на Рускую
32 «Хожение за три моря» Афанасия Никитина цит. по: [1].
200 Глава третья. Комплексы деталей как форма
землю товару нет» [1, с. 452]); что климат тяжелый («солнце
варно, человека сожжет», «всюда вода да грязь», «душно велми
да парище лихо» [1, с. 450, 452, 468]); что вера чуждая («кто хощет поити в Ындейскую землю, и ты остави веру свою на Руси
да воскликнув Махмета», «о, благовернии рустии кристьяне! Иже
кто по многим землям много плавает, во многия беды впадают
и веры ся лишают кристьяньские» [1, с. 452, 464]); и, наконец, что
судьба купца-путешественника неопределенна («пути не знаю,
уже камо поиду… Дале Богъ ведает, что будет» [1, с. 466]).
Заключительным аккордом трагичности судьбы автора «Хожения» послужило объявление при включении произведения
в «Софийскую вторую летопись»: Афанасий Никитин «пришел
из Индея, умер… Смоленьска не дошед, умеръ… его рукы те те-
трати привезли гости… на Москву» [1, с. 444; 3, с. 330]
33
.
«Хожение» тверитина Афанасия Никитина примыкало
к группе владимирских, московских, новгородских повестей, отражавших в поведении героев напряженное беспокойство и разность устремлений на Руси в годы падения татаро-монгольского
ига (недаром Афанасий Никитин записал по-тюркски: «Урус ери
бегляри акой тугиль» [1, с. 468] — эмиры Русской земли несправедливы [1, с. 469, перевод Л. С. Семенова]).
И еще одно наблюдение по поводу трагических мотивов
в литературе последней четверти ХV в. Недаром «Задонщина»
в редакции Ефросина 1470–1480-х гг. после бравурного изложения не завершалась обычным сообщением о победе русских
над Мамаем, а вдруг заканчивалась описанием гибели Пере-
света и плачем боярских жен о погибших, а также упоминанием
о взятии Москвы Тахтамышем и о смерти великого князя Дмитрия Ивановича.
Мы кратко обозрели не все аналогии к «Повести о Тимофее
Владимирском» времени второй половины и конца ХV в., в ко-
торых герои действовали необычно в силу их трагической сущ-
ности. Круг таких памятников можно пополнить, например, жи-
тиями, в частности «Житием Михаила Клопского» с его стран-
ным поведением и смертью в келье рядом с конским калом
и лежа на песке.
33 «Софийская вторая летопись» цит. по: [3].
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]