Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историческая семантика средств и форм древнерусской литературы (источниковедческие очерки)
.pdf
Фразеологические опыты начала ХVII в.
«Пискаревский летописец»: «книжное просторечие»
«Пискаревский летописец» 1611–1613 гг. современные историки изучили обстоятельно (особенно Я. Г. Солодкин и С. И. Хазанова), но для литературоведов он тоже может быть интересен своим специфическим стилем повествования. Правда, этот
нетрадиционный для летописей стиль в «Пискаревском летописце» (по списку 1640-х гг. РГБ, ф. 228, д. 176) ясно наблюдается не везде, а преимущественно в предисловии и затем под
1534–1613 гг., начиная с рассказов о царствовании Ивана Гроз-
ного и далее о Смуте. Остается загадкой, сам ли составитель летописца писал в таком стиле или же, как известно, будучи компилятором, переписал чьи-то чужие исторические сочинения.
Так или иначе, но нам важен этот сам новоявленный стиль.
На него обратил внимание М. Н. Тихомиров, определив его как
записи по рассказам и устным преданиям, сплетням и слухам
живой, почти простонародной речью, как «своеобразный памфлет XVII столетия» [7, с. 241, 245, 247].
Сразу видно, что это не книжный стиль, не пародирование его, но и не сплошное просторечие. Фразеология отмеченной части «Пискаревского летописца» отличается странными
«неправильностями». Некоторые слова и выражения уже в начале летописца необычно многозначны, как будто круг их значений не установился. Например, слово «сказание» и одноко-
ренные с ним слова автор употреблял с разным расплывчатым
смыслом. И все это смешалось у автора в кратком предисловии к летописцу. То имелось в виду содержание летописи («отселе разумей сказание в сей книзе»); то «сказание» означало
82 Глава первая. Фразеология
«знание» («на сказание и на мудрость человеком зачатие… гла-
голю о древних летех на сказание и на мудрость человеком…
на сказание и мудрость разумети человеком»); то, наконец, «сказание» больше означало «повествование» («а писание всяко
о себе само да сказует… приидем убо к древнему пророческому
сказанию о сем… слова не простираем и приидем к иному ска-
занию. Великий сказатель светлый во словесех Иоанн Бого-
слов…») [4, с. 31]
20
.
По-видимому, автор решил изъясняться «неправильным»,
даже «неграмотным» с книжной точки зрения, разговорным
языком, не приспособленным для летописного повествования. Мешанина мешала ясности. Правда, для того, чтобы с уверенностью утверждать формирование подобного феномена
«книжного просторечия», необходимо изучить обиходную
русскую речь конца XVI — начала XVII в.; а это дело будущего.
Пока же приходится довольствоваться правдоподобными предположениями.
Но составитель, возможно, действительно различал стили,
простой и книжный. Так, в «своей» части летописи он отме-
тил, что один из персонажей «такия слова простая глаголюще»
[4, с. 194, под 1581 г.], а другой персонаж «таки говорит по-книж-
ному» [4, с. 214, под 1610 г.].
Множество же «неправильных» выражений вперемешку
с книжными, включая странные «двигательные» призывы:
«уклонимся усердно сия книги держатися» [4, с. 31]; «простира-
тися на почитание сея книги» [4, с. 32], внесло в повествование
витиеватость иного рода, чем в «Степенной книге». Эта витиеватость была, так сказать, простонародной.
Употребление одного и того же слова в разных смыслах было
характерно для составителя «Пискаревского летописца» и под
1534–1613 гг. Например, слово «прийти», означавшее «перейти,
обратиться к чему-либо» в предисловии к летописной книге, далее могло значить «достичь», «добраться» («град крепок и за-
пасен всем, понеже пришло море под стену его» [4, с. 193, под
1575 г.]), а в другом месте — что-то вроде «впасть» (хоромы вдруг
саморазрушились, и очевидцы «пришли во удивление о таком
20 «Пискаревский летописец» цит. по: [4].
Фразеологические опыты начала ХVII в. 83
чюдеси» [4, с. 215, под 1610 г.]). Эти некнижные выражения тоже
отличались витиеватостью от обычного летописного стиля.
Еще пример «неправильного» витиевато-экспрессивного
словоупотребления в «Пискаревском летописце». Слово «неправда» означало «агрессия», «большое нападение», с которыми надо бороться (о литовском короле: «воевати за королеву
неправду… татар наводит»; «против его неправды… от насилия боронити» [4, с. 168, под 1535 г.]; затем — «злодейские заговорщицкие планы» («меж ими многие неправды говорили»
[4, с. 171, под 1537 г.]). Слово же «правда» вовсе не противопо-
ставлялось «неправде» и имело значение «полное оправдание»
(«правда дати князю» [4, с. 172, под 1537 г.]), но тут же — «твердое обещание» («царь забыл своей правды и дружбы» [4, с. 173,
под 1541 г.]). Об исторических событиях автор старался рассказать не книжно и не просторечно, а каким-то неуклюжим,
возможно приказным, языком. Недаром Я. Г. Солодкин (вслед
за О. А. Яковлевой и М. Н. Тихомировым) предположил, что составителем «Пискаревского летописца» был «московский приказной человек» [6, с. 395–396].
Приказной язык конца XVI — XVII в. также почти не изучен;
так что последующие примеры относим к приказной речи тоже
лишь предположительно. Этот приказной человек употреблял
книжные слова в противоположном или в совершенно неузнаваемом смысле: «приказать» — предложить, просить («а х ко-
ролю приказывал, чтоб король с ним был в дружбе» [4, с. 167,
под 1534 г.]; «мастер» — врач (больному «мастера прислати»
[4, с. 171, под 1537 г.]); «угадать» — почувствовать, предвидеть
(«угадал себе сам, что ему быта убиту» [4, с. 193, под 1590 г.]);
«глумиться» — развлекаться («почали прохлажатися и всяким
глумлением глумитися» [4, с. 194, под 1581 г.]); «воровать» —
развратничать («родила малого невесть от кого, что многие
с нею воровали» [4, с. 216, под 1610 г.]). И мн. др. Так другим путем, чем в «Степенной книге», создавалась витиеватость речи
в летописи.
Сюда же добавлялись слова в неправильной форме и оттого
витиеватые: «мненье» — сомненье («на него пришло мненье…
мнения и страху не отложил» [4, с. 171, под 1537 г.]); «утеха» —
утешение («ниоткуду себе на земли утехи не имеем» [4, с. 174,
84 Глава первая. Фразеология
под 1541 г.]); «развертети знамение» — развернуть знамена
[4, с. 187, под 1552 г.]. И др.
Просторечные обороты, усиливающие витиеватую экспрес-
сию, также иногда проникали в повествование: «взя да збежа»
[4, с. 195, под 1584 г.]; «вскормил, что щеня у корыта» [4, с. 177,
под 1536 г.]; «как то не мученики, как не святыя!» [4, с. 214,
под 1610 г.].
Мы отметили некоторые признаки этого витиеватого «низкого» стиля в «Пискаревском летописце». Возможно, составитель
или его предшественники не совсем умело, но зато доходчивей
пытались обыденным языком пересказать исторические материалы относительно недавнего прошлого.
«Словеса простая», выделявшиеся «неправильностями»
словоупотребления и словообразования, появлялись и в дру-
гих летописях конца XVI — начала XVII в. Так, в «Новгород-
ской второй летописи» (по списку в конволюте конца ХVI —
начала ХVII в. РГАДА, ф. 181, № 62/85) под 1542 г. просторечно,
с характерными «неправильностями», рассказывалось о новгородском затмении и землетрясении: «на росвете в 1 час
дни пришла тма велика… страх пришел необыченъ на люди.
В тот же час пришел трус на землю, и земля воскипела, учала
земля ходити, аки море, волнами зыблюще. В той же час
летела стена… И дал Богъ, немного потишало… много полат разволялося… В той день трус был во Флоренци… город
в землю погрузил… город погруз…» [5, с. 148]
21
. Скорее всего,
это была прямая запись чьего-то образного витиеватого рассказа, без книжного редактирования вставленная в хаотичное
собрание летописных сообщений, которое представляла собой
«Новгородская вторая летопись». Летописец, видимо, исходил
из предпосылки, что подобное разговорное изложение вполне
допустимо для летописи, ведь он «писал памяти ради своей»
[5, с. 147, под 1545 г.].
Смешивание летописных статей фразеологически разных, приведшее к появлению витиеватости «низкого» стиля,
получилось по сходной причине: и «Пискаревский летопи-
сец», и «Новгородская вторая летопись», по существу, являлись
21 «Новгородская вторая летопись» цит. по: [5].
Фразеологические опыты начала ХVII в. 85
черновиками [3, с. 26; 8, с. 20], и никто не мешал языковым опы-
там авторов.
«Временник» Ивана Тимофеева:
«прикровенная» фразеология
Третий черновик того времени — по списку 1630–1670-х гг.
РГБ, ф. 178, № 10692 — это «Временник» Ивана Тимофеева
сына Семенова (см. работы О. А. Державиной, В. И. Корецкого,
Я. Г. Солодкина, Б. А. Рыбакова, О. А. Туфановой о структуре памятника). «Временник» целиком был написан малопонятным,
исключительно витиеватым языком, но не смесью книжных
и разговорных выражений — фразеология повествования была
изобретена лично самим автором. В чем это проявилось конкретно? В качестве типичного примера можно наугад взять любой отрывок «Временника». Вот рассказ «О крестном целованье
Борису». Первая его фраза: «Во время же своего воцарения ему
умысли себе и семени своему по нем вся, иже страхом приведшая: о себе, о рабе, упова нечто таково, еже твердее же и преждебывших его царей, — крестную ему в людех утвердити клятву
во утвержение царства» [2, с. 66]
22
. Намеренной запутанности
фразы и неотчетливости ее смысла автор добился следующими
способами. Во-первых, он, не называя конкретной цели Бориса
Годунова, начал с характеристики неведомо чего: «умысли…
вся, иже страхом приведшая… упова нечто таково, еже твердее же…» Во-вторых, автор употребил важные слова в необычном расплывчатом значении: «страхом приведшая» — страхом
заставить, принудить; «упова» — приказав, повелев; «твердее» —
крепче, надежнее; «утвердити клятву» — принять, насадить, навязать клятву; «во утвержении царства» — для подтверждения,
заверения о воцарении, царствовании. В-третьих, автор обошелся без нужных смысловых уточнений: «во утвержении царства» чьего? — конечно, Бориса Годунова; «твердее же и преждебывших его царей» — крепче не царей, а крепче, чем у прежних царей. И напротив, в-четвертых, автор «засорил» фразу,
22 «Временник» Ивана Тимофеева цит. по: [2].
86 Глава первая. Фразеология
пожалуй, излишними местоименными пояснениями: «своего
воцарения ему», «семени своему по нем», «преждебывших его».
Наконец, в-пятых, автор (что исследователи отмечали неоднократно) крайне усложнил синтаксис своей фразы всего лишь
о том, что Годунов замыслил усилить крестоцеловальную клятву.
Примеры такого рода неудобопонятной витиеватости высказываний просто неисчислимы во «Временнике». (Отметим,
что О. А. Державина [2] совершила титанический по головолом-
ности труд перевести весь хаотический «Временник» на современный русский язык.) Какова причина подобных ухищрений?
Автор оправдывался тем, что он с боязнью писал во время ок-
купации Новгорода шведами. Но зачем тогда он «зашифровывал» не только политически острые, но и самые нейтральные фразы и сообщения? Исследователи уже давно поняли, что
исторические обстоятельства послужили толчком Ивану Тимо-
фееву расширить «первые опыты нового литературного стиля»
[2, с. 55]. Иван Тимофеев предупреждал, что его стиль не книж-
ный («далече книжнаго разуму» [2, с. 18]; «елико слышахом, толико и писмены вместивше, издахом» [2, с. 163]) и что писательству он не обучен («писательства слову добре не обученых о положению писаний… яко же мною творимо днесь… яко по нужди
вчинися» [2, с. 146]). Что же это была за внутренняя «нужда»?
Иван Тимофеев придумал выражаться многословно («мои… медленоглагольный язык… коснодвижная мною трость» [2, с. 148])
и витиевато («многократно потонку речеся» [2, с. 113]; «словом,
яко паучинным тканием прикровено… сказавшу» [2, с. 129])
для того, чтобы внести некую «мудрость» в свое повествова-
ние (у Ивана Тимофеева «неясность изложения, фразеологические потуги… очень часто служили только целям внешней тор-
жественности» [1, с. 55]).
Рассмотренные памятники начала ХVII в. наводят на мысль
о том, что новые витийственные стили, очень отличавшиеся друг
от друга, испробовались авторами периода Смуты в незавершен-
ных, черновых и получерновых летописных или летописеобразных произведениях крупного объема, но, как это обычно бывает, заметного распространения эти одинокие «пробные» стили
не получили и в единую историю никак не связались.
Фразеологические опыты начала ХVII в. 87
Список литературы
1. Виноградов В. В. Проблема авторства и теория стилей. М.: Гос. изд-
во худож. лит., 1961. 616 с.
2. Временник Ивана Тимофеева / Изд. подгот. О. А. Державина. М.; Л.:
Изд-во АН СССР, 1951. 511 с.
3. Новикова О. А. Новгородские летописи ХVI века: Автореф. дис. … канд.
филол. наук. СПб., 2000. 22 с.
4. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 30 / Изд. подгот.
М. Н. Тихомиров, Л. Л. Муравьева, Л. И. Ивина. М.: Наука, 1965. 239 с.
5. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 34 / Изд. подгот. В. И. Ко-
рецкий, Н. Г. Савич. М.: Наука, 1978. 304 с.
6. Солодкин Я. Г. По поводу атрибуций Пискаревского летописца // Тру-
ды Отдела древнерусской литературы (ТОДРЛ). Т. 44. Л.: Наука, 1990.
С. 387–396.
7. Тихомиров М. Н. Русское летописание. М.: Наука, 1979. 556 с.
8. Хазанова С. И. Пискаревский летописец: происхождение, источники,
проблема авторства: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2009. 30 с.
«Лишние слова»
в «Житии Мартирия Зеленецкого»
«Житие Мартирия Зеленецкого» исследователи (Е. В. Крушельницкая, А. М. Ранчин) связывали с проблемой автобиографизма в древнерусской литературе; стиль же «Жития» на-
зывали риторическим, но им, естественно, не занимались. Поэтому все же рассмотрим кратко, в чем именно проявилась риторичность создателя анонимного «Жития Мартирия Зеленец-
кого» (кажется, 1670-х гг., по списку конца ХVII в., или позднее,
РНБ, Софийск., № 1493). Правда, скажем только об одной пове-
ствовательной особенности этого памятника.
В первых же фразах «Жития» в глаза бросается множество
уточнений: «Бе… отецъ Мартирии отъ пределъ Великого Но-
ваграда, отъ града нарицаемаго Великихъ Лукъ… Въ немъ же
житие имяше мужъ некии… именемъ Козма» [2, с. 52, стб. 1]
Этими уточнениями, так сказать, по «анкетным» рубрикам
автор «Жития» возводил конкретные упоминания к родовым
понятиям: Великие Луки — град; Козма — мужчина некий,
его житие. То была устойчивая манера повествования автора
в «Житии»: «посла… во градъ Великихъ Лукъ» [2, с. 45, стб. 2];
«отъиде во градъ Смоленскъ» [2, с. 60, стб. 2];«достигшу же ему
Тверь-градъ» [2, с. 64, стб. 1]; «отъ тоя пустыни, глаголемую Бу-
борины» [2, с. 61, стб. 2] и т. д. Так же говорилось о людях: «су-
пружница именемъ Стефанида» [2, с. 52, стб. 1]; «иерей некий…
именемъ Борисъ» [2, с. 52, стб. 2]; «мужъ некий… именемъ Афа-
23
.
23 «Житие Мартирия Зеленецкого» цит. по: [2]. Далее под словом «стб.»
подразумеваем деление страницы большого формата на две части —
левую и правую [стб. 1 и стб. 2].
«Лишние слова» в «Житии Мартирия Зеленецкого» 89
насий» [2, с. 57, стб. 2]; «некий… христианинъ Иосифъ именемъ»
[2, с. 62, стб. 1]; «единому отъ инокъ именемъ Гурию» [2, с. 63,
стб. 1] и мн. др.
Каков был смысл данной формы? Проявление уважительности. Поэтому автор сопровождал такие именования уважительными оценками: «бяше тогда градъ сей многочеловеченъ зело»
[2, с. 52, стб. 1]; «мужъ некии благочестивъ и боголюбивъ» [2, с. 52,
стб. 1]; «мужъ некий богобоязнивъ» [2, с. 57, стб. 2]; «некий благородный» [2, с. 59, стб. 1] и пр.
Соответственно, все персонажи не просто жили, но «житие имяше», а уточнения подверстывались к родовому понятию «житие»: «безмолвное житие жестокое въ пустыни той про-
хождаше» [2, с. 62, стб. 1]; «въ жесточайшемъ житии пребывая»
[2, с. 57, стб. 1]; «во общее житие жити» [2, с. 60, стб. 2]; «приску-
ситися въ пустынномъ жительствии» [2, с. 61, стб. 1] и т. д.
Все действия персонажей тоже возводились к понятийной однотипности. Например: «совещая… на путное шествие…
на путь прострошася… отшедшу пути» [2, с. 59, столбцы 1–2];
«пути касается» [2, с. 61, стб. 1]. Таких примеров из «Жития Мар-
тирия» можно привести очень много.
Чем объяснить подобную манеру повествования? Конечно же,
агиографической традицией изложения. Но в «Житии Мартирия»
способ возведения именно светских фактов к родовым понятиям использован гораздо чаще, чем в житиях. Поэтому предполагаем, что на этот «абстрагирующий» стиль изложения могло
повлиять еще одно обстоятельство: ориентация автора «Жития»
на бюрократическо-государственное отношение к местам, людям и событиям.
На то, что церковный автор «Жития» был «государственником», указывают специфические политико-экономические
мотивы в повествовании. Так, автор уважительно индивидуализировал один из градов: «Тверь-градъ, въ немъ же царю Симеону Булатовичю, бывшему казанскому, жительство имеющу,
понеже градъ сей изволениемъ благочестиваго царя данъ бысть
ему во участие жительства» [2, с. 64, стб. 1]. Упоминались царские повеления: «повелениемъ благочестиваго царя и великаго
князя Иоанна Васильевича Русии… монастыря того перваго игумена постави именемъ Кирилла» [2, с. 58, стб. 2]; «близъ церкви
90 Глава первая. Фразеология
Богоматери, юже преподобный симъ созда повелениемъ и верою
царя Симеона, бывшего казанского» [2, с. 66, стб. 2].
Но чаще автор с пиететом упоминал о материальной по-
мощи от властей: «ехати во градъ къ начальнымъ града, да по-
требы ради монастырския исправятъ тамо… Имеяху бо съ собою ковчежецъ, въ немъ же царские грамоты… сия грамоты отъ
царския десницы вданы суть, и се есть утвержение монастырю»
[2, с. 57, стб. 1]; «преподобный… отъ царя… неколико приемлетъ
и тако церковъ камену созда… царь Симеонъ… много даяше
на строение святаго того места» [2, с. 64, стб. 2]; или: «некто царевъ мужъ Великаго Новаграда, именемъ Феодоръ Сырковъ нарицаемъ, яко да сей некосное строение непроходней пустыни
присовокупивъ» к монастырским владениям [2, с. 63, стб. 1].
Показательно также, что автор прослеживал продвижение
героев «Жития» по церковно-иерархической лестнице.
Все это резко противоречило «Наказанию к братии» самого
Мартирия Зеленецкого в его автобиографической записке (как
известно, использованной в «Житии»). Мартирий ведь запрещал: «Братие моя милая, прошу у васъ того и молю, чтобы есте
не надеялись ни на князя, ни на болярина, ни на какого власти-
теля… не просите у них ничего» [1, с. 345]
24
.
Мы отметили лишь одну особенность в «Житии Мартирия».
Добавим, что в «Житии» наблюдается и исключение из этого
уважительно-однообразного житийно-«государственного» стиля
изложения — тогда, когда речь идет о смерти персонажей. Упоминания о смерти как раз неожиданно многообразны, эмоци-
ональны и нередко образно-иносказательны в произведении:
«къ смерти приближатися» [2, с. 56, стб. 1]; «быти ему близь
смерти» [2, с. 58, стб. 2]; «при вратехъ смертныхъ на празе сто-
итъ» [2, с. 64, стб. 1]; «отъ жизни сея отъидетъ» [2, с. 65, стб. 2];
«свое отъ земли преставление» [2, с. 65, стб. 1]; «отъ жития сего
преставистася къ Богу» [2, с. 55, стб. 1]; «предаде… душу въ руце
всехъ Бога» [2, с. 66, стб. 2]; «вечнымъ сномъ успе» [2, с. 53,
стб. 1] и др.
Можно высказать догадку, что автор «Жития» был неравно-
душен к теме смерти и даже затронул тему посмертной судьбы
24 Автобиографическая записка Мартирия цит. по [1].
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]