Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историческая семантика средств и форм древнерусской литературы (источниковедческие очерки)
.pdf
«Лишние слова» в «Житии Мартирия Зеленецкого» 91
души «на воздушныхъ мытарствах» [2, с. 56, стб. 2]. Не вызвано ли было такое неравнодушие к теме смерти преклонным
возрастом неизвестного нам автора «Жития Мартирия»? Недаром автор проследил, как старец Мартирий: «преподобный… убо
ко старости бе» [2, с. 64, стб. 2]; «на последокъ же летъ живота
своего… поживе лета довольна, достиже во глубокую старость»
[там же]; «провождая отъ себе жизнь сию привременную… уразуме свое отъ земли преставление» [2, с. 65, стб. 1]. Правда, и тут
не обошлось без житийной традиции (ср., к примеру, «Житие
Сергия Радонежского»). К сожалению, никаких упоминаний о составителе в тексте «Жития» нет; отсутствуют обычные для житий авторские вступление и заключительная похвала преподобному (они могли бы содержать сведения об авторе).
Список литературы
1. Бычков И. А. Каталог собрания рукописей Ф. И. Буслаева. СПб.: Сино-
дальная типография, 1897. 359 с.
2. Памятники старинной русской литературы (Пам. СРЛ). Вып. 3 / Изд.
подгот. Н. И. Костомаров. СПб.: Типография П. А. Кулиша, 1862. 221 с.
Глава вторая
МАЛЫЕ ФОРМЫ
Структура перечислений
в «Повести временных лет»
Летописец в «Повести временных лет» (по Лаврентьевскому
списку 1377 г. РНБ, F. n. IV, № 2) постоянно перечислял составные части того или иного целого, того или иного явления. Особенность летописных перечней такова: в перечнях на одну
и ту же тему летописец упорно повторял один и тот же первый
элемент, а прочие перечисляемые элементы обычно не имели
устойчивого места.
Так, когда летописец перечислял стороны света, то первым,
как правило, он указывал восток. Летопись начата рассказом
о разделе Земли между сыновьями Ноя: «разделиша Землю…
И яся въстокъ Симови… Хамови же яся полуденьная страна…
Афету же яшася полунощныя страны и западныя» [1, с. 1–2]
Рассказ о разделе Земли заимствован летописцем из «Хроники»
Георгия Амартола и из какого-то недошедшего «Хронографа»
[4, с. 42–44, 72–73], но, скорее всего, именно летописец ввел пере-
числение сведений по сторонам света и при этом первым назвал
восток. Такой же порядок перечисления летописец повторил, обозревая Землю при потомках сыновей Ноя: «прияша сынове Симови въсточныя страны, а Хамови сынове — полуденьныя страны,
Афетови же — прияша западъ и полунощныя страны» [1, с. 5]; восток был назван первым при упоминании легендарной пустыни:
«пустыня Етривьскыя межю встокомь и северомъ» [1, с. 226, под
1096 г.]; географическое уточнение тоже принадлежало лето-
писцу [4, с. 101–102]); восток упоминался первым и при перечислениях сторон света по иным поводам, например при описании
небосвода: «бысть знаменье на небеси… акы пожарная заря отъ
1
.
1 «Повесть временных лет» цит. по: [1].
96 Глава вторая. Малые формы
въстока, и уга, и запада, и севера» [1, с. 266, под 1102 г.]; при обозрении территории варягов: «по сему же морю седять варязи семо
ко въстоку… по тому же морю седять къ западу…» [1, с. 3].
Летописец называл восток первым в своих перечислениях
сторон света, скорее всего, потому, что считал восток главной
стороной света. Хотя о главенстве востока летописец специально
не рассуждал, но косвенно, пожалуй, выразил этот принцип ми-
роописания, включив в летопись так называемую «Речь философа», где неоднократно напоминалось о связи именно востока
с важными библейскими событиями: во-первых, «насади Богъ
рай на въстоце»; во-вторых, при рождении Иисуса Христа «волъсви придоша отъ въстока, глаголюще: “<…> Видехомъ бо звезду
его на въстоце…”»; в-третьих, сам Господь обозначил все пространство Земли, начав с востока: «Тако глаголеть Господь: “…
отъ въстока и до запада имя мое прославися…”» [1, с. 86, 100, 96,
под 986 г.].
Остальные стороны света не имели определенного места
в летописных перечислениях. Таким образом, можно предположить, что литературным принципом летописца было: первым
указать главное, а прочее уже не так важно.
Многие перечисления подтверждают, что летописец придерживался именно такого принципа изложения. Так, первым элементом в космогонических перечислениях у летописца
выступало небо: «Богь… створилъ небо, и землю, и звезды,
и луну, и солнце, и человека» [1, с. 81, под 983 г.]; «створилъ небо,
и землю, звезды, месяць и всяко дыханье» [1, с. 83, под 986 г.];
«створи небеса, землю, море, вся видимая и невидимая» [1, с. 89,
под 986 г.]. Но вот перечисления уже не о мироздании: «знаменья бо въ небеси, или звездахъ, ли солнци, ли птицами, ли етеромь чимь не на благо бывають» [1, с. 161, под 1065 г.]; и даже
не перечень, а перечислительный рассказ развивался в той же
последовательности упоминаний: «бысть знаменье на небеси…
в луне… в солнци…» [1, с. 266, под 1102 г.]; и т. д.
Небо упоминалось первым, потому что летописец считал
его главным космогоническим элементом, опять-таки опира-
ясь на Библию и ссылаясь на то, что первым было сотворено
небо («искони бо створи Богь небо, тоже землю» [1, с. 112, под
988 г.]), что небо особенно почтено («Богъ есть на небеси, седяй
Структура перечислений в «Повести временных лет» 97
на престоле» [1, с. 172, под 1071 г.]), что царство небесное сравнительно с прочими имеет «красоту неизреченьну» [1, с. 103,
под 986 г.]. Остальные элементы не занимали устойчивого места в перечислениях, то есть летописец и тут следовал литературному принципу — первым называть главное.
В перечислениях на историко-этнические темы летопи-
сец также повторял первые элементы. Если речь шла о славянских племенах, то первыми указывались поляне: «словенескъ языкъ в Руси: поляне, деревляне, ноугородьци, полочане,
дреговичи, северъ, бужане» [1, с. 10]; «и живяху в мире поляне,
и деревляне, и северъ, и радимичи, вятичи, и хорвате» [1, с. 12];
«держати почаша… княженье в поляхъ, а в деревляхъ — свое,
а дреговичи — свое, а словени — свое в Новегороде, а другое —
на Полоте, иже полочане» [1, с. 9]; дань «козари имаху на полянехъ,
и на северехъ, и на вятичехъ» [1, с. 18, под 859 г.]; «и бе обладая
Олегь поляны, и деревляны, и северяны, и радимичи» [1, с. 23–24,
под 885 г.]. Соответственно, в перечислительных рассказах о племенах первыми также назывались поляне: племена «имяху бо
обычаи свои… кождо свой нравъ. Поляне бо своихъ отець обычай
имуть кротокъ… А древляне живяху звериньскимъ образомъ…
И радимичи, и вятичи, и северъ одинъ обычай имяху… Си же
творяху обычая кривичи и прочии погании…» [1, с. 12–13]. Поляне в рассказах первые, потому что они главные для летописца.
Предпочтение полянам летописец ясно выразил уже в начале летописи — они идеальные «мужи мудри и смыслени» [1, с. 9].
Когда же летописец говорил о, так сказать, международных
объединениях, то перечень открывали обычно варяги: «Афетово бо и то колено: варязи, свей, урмане, готе, русь, агняне, галичане, волъхва, римляне, немци, корлязи, веньдици, фрягове
и прочий» [1, с. 4]; «звахуся варязи русь, яко се друзии зовутся
свие, друзии же — урмане, анъгляне, друзии — гьте» [1, с. 18–
19, под 862 г.]; «поимъ воя многи: варяги, чюдь, словени, мерю,
весь, кривичи» [1, с. 22, под 882 г.]; и мн. др. Варяги в перечислениях первые, потому что они самые важные для летописца: ведь
«оть техъ варягь прозвася Руская земля» [1, с. 19, под 862 г.] — эту
мысль летописец подчеркивал неоднократно.
При перечислении социального состава общества, управля-
емого князем, летописец первыми называл бояр, однако место
98 Глава вторая. Малые формы
остальных слоев не закреплял четко: «съзываше боляры своя,
и посадникы, старейшины по всемъ градомъ, и люди многы…
и приходити боляромъ, и гридемъ, и съцьскымъ, и десяцьскымъ,
и нарочитымъ мужемъ» [1, с. 122–123, под 996 г.]; «созва… боляры
своя и старци градьские… И реша бояре и старци» [1, с. 104, под
987 г.]; «созва боляръ и кыянъ… И реша боляре и людье» [1, с. 250,
под 1097 г.]; и т. д.
При церковной характеристике общества первыми чаще
всего указывались епископы: «въздая честь епископомъ и пре-
звутеромъ, излиха же любяше черноризци… И собрашася епи-
скопи, и игумени, и черноризьци, и попове, и боляре, и простии
людье» [1, с. 209–210, под 1093 г.]; «предъ епископы, и предъ игу-
мены, и предъ мужи отець нашихъ, и предъ людми градьскыми»
[1, с. 222, под 1096 г.]; даже о чужой стране: «в земли Лядьске…
епископы, и попы, и бояры своя» [1, с. 146, под 1030 г.].
Историческое прошлое как собрание умерших людей также
имело свою последовательность перечислений у летописца —
первыми упоминались «отцы»: «землю отець своихъ и дедъ своихъ» [1, с. 157, под 1054 г.]; «отци ваши и деди ваши» [1, с. 254,
под 1097 г.]; «по устроенью отьню и дедню» [1, с. 124, под 996 г.];
«на столе отьни и дедни» [1, с. 139, под 1016 г.]; и мн. др. Первен-
ство отцов перед дедами было безусловным в летописи. Отцы
упоминались часто, притом и без дедов: следовали обычаям, за-
конам и заповедям именно отцов и наследовали именно отцам;
деды же упоминались в летописи довольно редко и всегда в сопровождении отцов, как подкрепление отцам. Отцы важнее дедов у летописца.
Есть только два исключения в последовательности пере-
числений: один раз Владимир Креститель упоминает «дедъ мой
и отець мой» [1, с. 124, под 996 г.], и другой раз Владимир Всеволодович Мономах отмечает, что «сего не бывало есть в Русь-
скей земьли ни при дедехъ нашихъ, ни при отцихъ нашихъ, ся-
кого зла» [1, с. 252, под 1097 г.]. Оба упоминания сначала дедов, а потом отцов в речах князей выглядят случайными отступлениями от правила, потому что тут же, в этих же летописных
статьях обычная последовательность восстанавливается, в том
числе и в речи Владимира Мономаха. Так что нет оснований со-
мневаться в значимости летописных отцов для летописца.
Структура перечислений в «Повести временных лет» 99
Рассмотрим перечисления, относившиеся к быту, к обыден-
ной жизни. Так, человек как единство телесного и духовного получал в летописных перечнях характеристику, начиная, как правило, с тела: «теломъ велици и умомь горди» [1, с. 11]; «съвкуплена телома, паче же душама» [1, с. 134, под 1015 г.]; «погыбе
теломь и душею» [1, с. 176, под 1071 г.]; «дебелъ теломь, чер-
менъ лицемъ, великыма очима, храборъ на рати, милостивъ»
[1, с. 146–147, под 1036 г.]; иногда первым упоминалось лицо:
«добру сущю зело лицемъ и смыслену» [1, с. 59, под 955 г.]; «кра-
сенъ лицемъ и душею» [1, с. 80, под 983 г.]; иногда первым указывался «взоръ»: «глядай взора, и лица его, и смысла его» [1, с. 69,
под 971 г.]; «взоромъ красенъ, и теломъ великъ, незлобивъ нравомъ» [1, с. 196, под 1078 г.]. Так или иначе, но перечислительные характеристики персонажей в летописи почти всегда начинались с физических элементов (если те вообще присутствовали
в характеристике).
Первенство физического, телесного в летописных пере-
числениях объясняется преобладающей в летописи «плотской»
тематикой, в том смысле, что летописец больше рассказывал
о внешних, физических деяниях людей и лишь изредка говорил об их душе, «сердце» или уме. Поэтому и летописные некрологи князьям обычно тоже первыми поминали телесные
черты или просто тело князя, а уж потом переходили к его вну-
тренним свойствам. Даже о Владимире Крестителе летописец
повествовал в той же последовательности: «…схраниша тело
его с плачемь, блаженаго князя… Аще бо и бе преже на скверньную похоть желая, но после же прилежа к покаянью…» [1, с. 128,
под 1015 г.] — тело упомянуто перед характеристикой морального облика. То же, например, о Ярополке Изяславовиче в некрологе: «…спрятавше тело его… Такъ бяше блаженый сь князь
тихъ, кротькъ, смеренъ и братолюбивъ…» [1, с. 200, под 1086 г.] —
сначала упомянуто тело.
Среди летописных перечислений встречаются только два
исключения, когда первой указывается душа, а потом тело:
в обоих случаях это выражение «радовашеся душею и теломъ»
[1, с. 59, под 955 г.; с. 122, под 996 г.]. Подобная перемена по-
следовательности упоминаний, возможно, не была случайной
на этот раз, так как летописец сообщал о великих благочестивых
100 Глава вторая. Малые формы
событиях — крещении Ольги и первом праздновании в Киеве
праздника Успения Богородицы.
Подобным же образом летописец нарушал обычную последовательность упоминаний, когда составлял некрологические
похвалы личностям, безусловно христиански совершенным с его
точки зрения, — тогда первой он упоминал душу человека (или
его душевные качества) и лишь потом тело. Например, так по-
ведал о Ярославе Владимировиче Мудром: «Ярославу же при-
спе конець житья, и предасть душю свою Богу… Всеволодъ же
спрята тело отца своего…» [1, с. 158, под 1054 г.]; или же о его
внуке, очень набожном Глебе Святославовиче: «Бе же Глебъ ми-
лостивъ убогымъ и страннолюбивъ, тщанье имея к церквамъ, те-
плъ на веру и кротокъ, взоромъ красенъ, его же тело положено
бысть Чернигове…» [1, с. 193, под 1078 г.], — сначала о духовном,
потом о телесном. Однако первенство души и духовного обо-
значено в летописи по поводу лишь нескольких идеальных лиц,
в большинстве же летописных рассказов первенствовало тело.
При перечислении пищи или съестных припасов первым
упоминался хлеб: «хлебъ, и вино, и мясо, и рыбы, и овощь»
[1, с. 30, под 907 г.]; «хлебы, мяса, рыбы, овощь розноличный,
медъ въ бчелкахъ, а въ другыхъ квасъ» [1, с. 123, под 996 г.];
«ни хлеба не вкуси, ни воды, ни овоща, ни оть какаго брашна»
[1, с. 188, под 1074 г.]; «ядый хлебъ сухъ, и то чересъ день, и воды
в меру вкушая» [1, с. 153, под 1051 г.]; и др.
Хлеб, конечно, считался главным продуктом в летописи; он,
так сказать, олицетворял собою даже всю пищу, что видно, на-
пример, по высказыванию о времени, когда «приспевшю вкушенью хлеба» [1, с. 187, под 1074 г.], — имелся в виду, конечно,
не только один хлеб; хлеб обозначал и вообще всякое доволь-
ствие, судя по жалобе одного из князей в летописи: «Се бо мя
выгнал из города отца моего; а ты ли ми зде хлеба моего же
не хощеши дати?» [1, с. 228–229, под 1096 г.]; ср. в летописи ци-
тату из Псалтыри: «Яко же Давыдъ глаголеть: ядый хлеб мой
възвеличилъ есть на мя лесть» [1, с. 75, под 980 г.].
При перечислении воинского снаряжения первым указыва-
лось «оружье»: «покладоша оружье свое, и щиты, и золото… изо-
делися суть оружьемъ и порты» [1, с. 53, под 945 г.]; «на оружьи
и на конихъ» [1, с. 124, под 996 г.]; «оружье и кони» [1, с. 166, под
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]