Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историческая семантика средств и форм древнерусской литературы (источниковедческие очерки)
.pdf
Структура перечислений в «Повести временных лет» 101
1068 г.]. Первенствовало «оружье» даже в перечислении с пере-
носным смыслом: «укрепивъся оружьемь крестнымь и верою непобедимою» [1, с. 207, под 1091 г.].
Есть одно исключение: «именья не брежеть, а оружье емлеть»
[1, с. 70, под 971 г.]. «Именье» главнее «оружья»?
При перечислении даней, даров, трофеев, украшений и вся-
ческих богатств первым фигурировало злато: «неся злато, и па-
волокы, и овощи, и вина, и всякое узорочье» [1, с. 31, под 907 г.];
«злато много, и паволоки, и каменье драгое, и страсти Господня,
и венець, и гвоздие…» [1, с. 37, под 912 г.]; «злато и сребро, паволоки и съсуды различныя» [1, с. 60, под 955 г.]; «бещисленое множьство злата и сребра, кунами и белью» [1, с. 167, под
1068 г.]; и т. д. и т. п. Главенство злата было само собой разуме-
ющимся у летописца.
В общем, перечисления на темы материально-бытовые под-
чинялись тому же литературному принципу у летописца: прежде
всего обозначить главное, а об остальном — сказать как придется.
Перечисления на этические темы демонстрируют ту же за-
кономерность. Из положительных государственных и общественных состояний важнее всех считался мир: «не преступите
намъ… мира и любви» [1, с. 37, под 912 г.]; «имети миръ и свершену любовь» [1, с. 71, под 971 г.]; «бе миръ межю ими и любы»
[1, с. 124, под 996 г.]; «жити мирно и в братолюбьстве» [1, с. 145,
под 1026 г.]; «мирно пребывати, в совокуплении и въ сдравии»
[1, с. 136, под 1015 г.]; и др.
Соответственно, в ряду несчастий первой ставилась война:
«избавляюща оть усобныя рати и оть пронырьства дьяволя»
[1, с. 136]; «ли проявленье рати, ли гладу, ли смерть проявля-
ють» [1, с. 161, под 1065 г.]; «оть рати и оть продажь» [1, с. 211,
под 1093 г.]; «рать и скорбь» [1, с. 217, под 1093 г.].
Из череды физических страданий человека первенствовали
раны: «приимаше раны, и наготу, и студень» [1, с. 190, под 1074 г.];
«многовещныа имуще раны, различныя печали и страшны мукы»
[1, с. 216, под 1093 г.]; и пр.
Из множества нравственных человеческих недостатков воз-
главляли перечень грехи: «умножишася греси наши и неправды»
[1, с. 208, под 1092 г.]; «въстягнутися оть греха, и отъ зависти,
и оть прочихъ злыхъ делъ неприязнинъ» [там же]; «грехъ ради
102 Глава вторая. Малые формы
нашихъ великихъ и неправды, за умноженье безаконий нашихъ» [1, с. 214, под 1093 г.]; «греси ихъ и безаконья ихъ» [1, с. 225,
под 1096 г.].
Нетрудно доказать, что и тут первым указывалось главное, —
летописец был сосредоточен на главном.
И последнее. В летописи не только объекты, но и наборы ка-
честв перечислялись с повторяющимся первым элементом. Великость предмета или существа стояла на первом месте: «Земля
наша велика и обилна» [1, с. 19, под 862 г.]; «ископати яму велику
и глубоку» [1, с. 55, под 945 г.]; «быкъ великъ и силенъ… мужь…
превеликъ зело и страшенъ» [1, с. 120–121, под 992 г.]; «бе бо Бо-
леславъ великъ и тяжекъ» [1, с. 139, под 1016 г.]; «бе бо великъ и си-
ленъ Редедя» [1, с. 143, под 1022 г.]. И в перечислительных рассказах первой указывалась великость объектов: «имать градъ
великъ быти, и церкви многи Богъ въздвигнути имать» [1, с. 7];
«звезда превелика, луче имущи акы кровавы» [1, с. 160, под 1065 г.];
«церкы, юже бе создалъ велику сущю… и пристрой ю великою при-
строею, украсивъ ю всякою красотою» [1, с. 202, под 1089 г.].
По-видимому, из всех качеств летописец больше всего це-
нил великость. Недаром прилагательное «великий» намного
чаще всех остальных прилагательных употреблялось в летописи
[3, с. 32, 164, 211]; недаром прилагательными «великий» и «велий» летописец характеризовал Бога гораздо чаще, чем другими
определениями, хотя подчеркивание преимущественно вели-
кости или величия Бога не было обязательным; обилие повторявшихся формул с прилагательным «великий» — типа «честь
великая», «плач великий», «победа великая» и т. д. — тоже свидетельствовало о предпочтении, которое летописец оказывал
этому эпитету, тем более что некоторые летописные рассказы
местами получились даже необычно заполненными подобными
выражениями, как, например, рассказ под 1103 г. о победе над
половцами: «И Богъ великый вложи ужасть велику в половце… ве-
лико спасенье Богъ створи, а на врагы наша дасть победу велику…
И придоша в Русь с полономъ великымъ, и с славою, и с победою
великою» [1, с. 268–269].
Но слово «великий» чрезвычайно многозначно в летописи,
и поэтому встает вопрос, какое же качество явлений летописец
считал главным.
Структура перечислений в «Повести временных лет» 103
Снова обратимся к семантике перечислений со словом
«великий». Вот любопытный пример: под 862 г. рассказыва-
ется о том, как четыре племени — чудь, словены, кривичи
и весь — пригласили к себе княжить варягов, называвшихся ру-
сью, и от тех варягов новое государство стало называться Рус-
скою землею. Приглашавшие сказали о себе: «Земля наша велика
и обилна» [1, с. 19]. Значение слова «великий» не ясно в данном
отрывке, но здесь вряд ли имелось в виду то, что сейчас кажется
нам: будто выражение «земля велика» обозначало большую
территорию; на самом же деле летописец в своем повествова-
нии нигде и никогда не затрагивал тему великости-обширно-
сти Русской или иной земли. Он, скорее всего, мыслил иной ка-
тегорией: «земля великая» у него, в первую очередь, означала
«землю многолюдную».
Летописец неоднократно связывал великость с многолюдством. Он, например, перечислил ряд днестровских племен
и заключил перечисление такими словами: «Бе множьство
ихъ… суть гради ихъ и до сего дне, да то ся зваху отъ грекъ Ве-
ликая Скуфь» [1, с. 12] — великая область, потому что населена
множеством людей, — так летописец пояснил греческое название области.
Различные иные явления летописец называл великими
из-за их многолюдности, множества или многости участников.
Например, характеризовал войско как великое из-за его бес-
численности: «И оступиша печенези градъ в силе велице, бе-
щислено множьство около града» [1, с. 64, под 968 г.]. Сражение
называлось великим из-за множества сражавшихся: «Брани же
велице бывши, и мноземъ падающимъ отъ обою полку» [1, с. 260,
под 1097 г.]. Победу летописец считал великой благодаря множеству убитых врагов: «И сдея Господь въ тъ день спасенье велико…
мнози врази наши ту падоша» [1, с. 224, под 1096 г.]. Праздник великий предусматривал множество народу: «сотворяше праздникъ великъ, сзывая бещисленое множство народа» [1, с. 122, под
996 г.]. Великий плач подразумевал большое множество плачущих: «вси кияне великъ плачь створиша» [1, с. 200, под 1086 г.],
«во плачи и велице вопли, плака бо ся… весь градъ Киевъ» [1, с. 196,
под 1078 г.] — «весь Киевъ», «вси кияне» и есть косвенное обозначение огромного множества людей.
104 Глава вторая. Малые формы
В общем, если летописец так или иначе пояснял определение «великий», то всегда как множество, многолюдство. Так что
выражение «земля наша велика и обилна», в первую очередь,
означало: «земля наша многолюдна и обильна». Интересно, что
в «Псковской второй летописи» в эпизоде о призвании варягов
так и поясняются слова о великости земли: «Земля наша велика
есть, и умножися людеи» [2, с. 9].
Короче говоря, и в перечислениях качеств у летописца го-
сподствовал культ выделения чего-то одного главного при го-
раздо меньшей внимательности ко всему остальному.
Еще примеры. Летописец сравнительно более подробно рас-
сказывал о различных церковных службах и их первым, глав-
ным элементом неизменно указывал пение: «пенья и службы
архиерейски, престоянье дьяконъ» [1, с. 105, под 987 г.]; «устави
въ манастыри своемь, како пети пенья манастырьская, и поклонъ
какъ держати и чтенья почитати, и стоянье в церкви, и весь рядъ
церковный…» [1, с. 156, под 1051 г.]; «бодру быти на пенье церковное, и на преданья отечьская, и почитанья книжная; паче же
имети въ устехъ Псалтырь Давыдовъ подобаеть черноризцемъ»
[1, с. 179, под 1074 г.]; и т. п. Краткие же упоминания служб сводились только к указанию пения: «стоять, поюще» [1, с. 184, под
1074 г.]; «со обычными песнми» [1, с. 210, под 1093 г.]; и пр.
Можно заметить дополнительную структурную особенность
летописных перечислений. Главные, первенствующие элементы
перечислений летописец отбирал как придется — по самым разнообразным поводам: первым называл то самое крупное, большое, заметное, то самое значимое, ценное, сильное, то самое существенное, определяющее, обобщающее, то нечто старшее, на-
чальное, исходное, подготовительное и т. д.
Летописец так и не определил безусловно первый, главный
элемент состава многих и многих объектов. Например, в раю для
него были главными то «красота», то «веселье», то свет. Когда ле-
тописец перечислял потребительские дары, блага или запасы,
то на первое место он ставил меха: «одаривъ скорою, и чалядью,
и воскомъ» [1, с. 53, под 945 г.]; но затем первым называл мед:
«ради даемъ медомь и скорою» [1, с. 57, под 946 г.]; а вскоре —
и челядь: «многи дары прислю ти: челядь, воскъ, и скъру, и вой
в помощь» [1, с. 61, под 955 г.]; потом меха вообще упоминал
Структура перечислений в «Повести временных лет» 105
последними: «си жито держить, а си — медъ, а си — рыбы, а си —
скору» [1, с. 170, под 1071 г.].
Возможно, таким способом летописец тонко различал ситуа-
цию в некоторых рассказах. Но, вернее всего, он просто немного
путался при использовании разных источников. Ведь в летописи он не оставил практически ни одного перечня без колебаний первого элемента, варьировал даже привычные парные со-
четания, нередко уже ставшие формулами. Вот в паре «города
и села» летописец первыми обычно упоминал города, например
в рассказе о несчастьях Русской земли: «городи вси опустеша,
села опустеша» [1, с. 216, под 1093 г.], но в этом же рассказе однажды поменял местами элементы: «опустеша села наша и городи наши» [1, с. 215] — видимо, не придавая особого значения этой последовательности упоминаний. Так же и в сочетании «день и ночь» летописец постоянно указывал первым день,
но иногда буквально в соседних строчках допускал вариации:
«Водяшеть бо я въ день столпъ облаченъ, а в нощи столпъ огненъ.
То се не столпъ водяше ихъ, но ангелъ идяше предъ ними в нощи
и въ дне» [1, с. 274, под 1110 г.] — сначала «въ день — в нощи»,
но тут же «в нощи — въ дне». Примеров таких стихийных коле-
баний великое множество.
Структура перечислений в «Повести временных лет», веро-
ятно, только-только сложилась.
Список литературы
1. Летопись по Лаврентьевскому списку / Изд. подгот. А. Ф. Бычков. СПб.:
Синодальная тип., 1897. 633 с.
2. Псковские летописи. Вып. 2 / Изд. подгот. А. Н. Насонов. М.: Изд-во АН
СССР, 1955. 363 с.
3. Творогов О. В. Лексический состав «Повести временных лет». Киев: На-
укова думка, 1984. 218 с.
4. Шахматов А. А. «Повесть временных лет» и ее источники // Труды От-
дела древнерусской литературы (ТОДРЛ). Т. 4. М.; Л.: Изд-во АН СССР,
1940. С. 9–150.
«Нагнетательные» перечисления
в «Сказании о Борисе и Глебе»
Древнерусские писатели XI–XII вв. хорошо владели таким
видом перечня, как нагнетание однородных качеств объекта из-
ложения. «Нагнетательные» перечисления были особенно часты
в «Сказании о Борисе и Глебе» (по списку в «Успенском» сборнике конца ХII — начала ХIII в. ГИМ, Син., № 1063/4). Каждое
важное явление в «Сказании» обозначалось перечислением
и представало подчеркнуто усиленным. Так, застигнутый несча-
стьями человек мог плакать двумя плачами одновременно: «Отъ
двою плачю плачю ся и стеню, дъвою сетованию сетую и тужю.
Увы мне, увы мне!» [1, с. 51]
дельности относились одно к умершему отцу, а другое к убитому
брату, но в совокупности обозначили особенно горький плач,
не в два, а как бы во много раз сильнее обычного плача, что и отметил сам автор: «Блаженыи възъпи плачьмь горькыимь и печа-
лию сердечьною» [1, с. 50–51]. Соответственно, особо цинич-
ный злодей Святополк усугубил свою страшную судьбу: «И тако
обою животу лихованъ бысть — и сьде… и тамо…» — и на земле,
и на небе [1, с. 54–55].
Чаще всего не счетом, а перечнем синонимов автор обозна-
чал резкую усиленность качеств явлений. Например, автор по-
вторял: «Въ велице печали бяаше Володимиръ… и много печа-
ляаше ся» [1, с. 43] — очень глубокая печаль. Положительный ге-
рой пребывал «въ мънозе мысли… како предати ся на страсть,
како пострадати» [1, с. 47] — эта «страсть» гибельная. Отрицательный герой был полон усиленных гнусных желаний: «А азъ…
къ болезни язву приложихъ, приложю къ безаконию убо безак(о)
2
. Эти два «увы» Глеба не только по от-
2 «Сказание о Борисе и Глебе» цит. по: [1].
«Нагнетательные» перечисления в «Сказании о Борисе и Глебе» 107
ние» [1, с. 50]. Характеристики героев постоянно составлялись
из усиливающих сдвоений: положительные герои — «земля Русьскыя забрала и утвьржение» [1, с. 56], отрицательные «съветьникы всему злу и началникы всей неправьде» [1, с. 46].
Нередко изложение велось сплошь в сдвоенных выражениях.
Таков плач Бориса по умершему отцу: «сияние и заре лица моего.
Бъздро уности моее, наказание недоразумения моего… отче и господине мои. Къ кому прибегну, къ кому възьрю? <…> Увы мне, увы
мне!.. Сердце ми горить, душа ми съмыслъ съмущаеть. И не вемь,
къ кому обратитися и къ кому сию горькую печаль просте-
рети» и т. д. [1, с. 44] — безграничное отчаяние после его смерти.
Очень сильную печаль героя обозначали не два, а три элемента:
«въ тузе и печали, удручьнъмь сердцьмь» [1, с. 46]. Даже о себе
автор говорил в той же усилительной манере. Например, о том,
что он сугубо нерешителен: «ако похвалити не съвемъ или чьто
рещи недоумею и не възмогу» [1, с. 56].
Усиливающие сдвоения распространялись и на сюжет. Праведность Бориса повторялась в Глебе: они вдвоем — «меча обо-
юду остра» [1, с. 56]. Борис умирал дважды, пока не умер окончательно — так мучился. Святополк совершил два убийства — такой неистовый злодей.
Обилие и разнообразие «нагнетательных» перечислений
в «Сказании» было беспрецедентным для древнерусской литературы XI — начала XII в., включая переводную. Конкретные византийские аналогии такому насыщению перечислениями пока
неизвестны. Склонность к «нагнетательным» перечислениям
объяснима не только стремлением автора к общей экспрессивности его повествования, манерой, конечно, традиционной.
Но можно подозревать тяготение автора «Сказания» к обострению экспрессии изяществом выражений.
Так, например, «нагнетательные» перечисления в «Сказании
о Борисе и Глебе» получались особенно эффектными, когда завершались противопоставлениями. Так, автор перечислил признаки роскошной жизни князей: «И багряница, и брячины, сребро и золото, вина и медове, брашьна чьстьная, и быстрии кони,
и домове красьнии и велиции, и имениа многа, и дани, и чьсти
бещисльны, и гърдения яже о болярехъ своихъ» [1, с. 45]. И тут же
автор заявил: «Уже все имъ акы не было николи же, вся съ нимь
108 Глава вторая. Малые формы
ищезоша, и несть помощи ни отъ кого же сихъ — ни отъ имения,
ни отъ множьства рабъ, ни о(т) славы мира сего». Вот богатство
есть, а вот его нет — получился образ зыбкого богатства и быстро
промелькнувшей богатой жизни, что автор пояснил, сославшись
на слова Соломона: «Вьсе суета и суетие суетию буди» [1, с. 45].
Традиционным было изображение суетной человеческой
жизни путем столкновения «нагнетательного» перечисления с противопоставлением — о чем-то наглядном, ощутимом
и вдруг исчезнувшем. Ср. в «Слове о терпении» Иоанна Златоуста:
вот есть живой величавый человек, «доброта» его лица, ясные
очи, «лепые» власы, вознесенная шея и т. д.; и вдруг нет живого
человека, лицо почернело, очи растеклись, власы отпали, шея
сокрушилась, в «пьрсть бысть» — нарисован образ скоротечной
жизни, «видимъ, чьто въ мале бываемъ» [1, с. 447, 448]
3
. Но в целом весь образ в «Сказании о Борисе и Глебе» — оригинальное
творчество автора, хотя и в рамках литературной традиции.
Кстати, об объединении автором в одной фразе двух взаимоисключающих качеств объекта, но мыслимых как одновременные. Это тоже средство изящной экспрессивности. В формальной логике столкновение противоположностей ведет к алогизму,
в литературе же порождает некое «срединное» смысловое це-
лое, что видно на примере следующего высказывания в «Сказании о Борисе и Глебе». Автор считал Бориса и Глеба людьми
и одновременно ангелами: «Ангела ли ва нареку… человека ли
ва именую?» На каждое отдельное из этих утверждений автор
находил доводы и контрдоводы. В результате автор находил ответ в некоей «срединной» категории: «вы убо небесьная чловека
еста, земльная ангела» [1, с. 56]. Прием, правда, традиционный.
Но вот автор «Сказания» как-то отметил, что Борис «плакаше
ся съкрушенъмь сердцьмь, а душею радостьною гласъ испущааше» — горе и радость сталкивались одновременно. Сочетанием
противоположностей изящно (на наш взгляд) подразумевалось
«срединное» состояние Бориса, прямо названное далее, — уте-
шенность: «тьчию утешааше ся» [1, с. 46–47].
Усиленная экспрессивность авторского изложения проявля-
лась еще и в необычно частом повторении слова «абие» и ему
3 «Слово о терпении» Иоанна Златоуста цит. по: [1].
«Нагнетательные» перечисления в «Сказании о Борисе и Глебе» 109
подобных. «Абие» тоже вносило свою лепту в «узор» повествования: «и абие узьре» [1, с. 48], «и абие усъпе» [1, с. 49], «нъ ту
абие въниде въ сердце его сотона» [1, с. 50], «и абие вьсемь весла
от руку испадоша и вьси отъ страха омьртвеша» [1, с. 51], «приспеша вънезапу» [1, с. 51], «мнехъ въбързе узьрети» [1, с. 51, «повеле зарезати и въбързе» [1, с. 53].
Словесное изящество автора «Сказания» еще надо изучить
подробнее, чтобы увериться, каким было оно на самом деле.
Ведь автор не назвал его своей целью.
Список литературы
1. Успенский сборник ХII–ХIII вв. / Изд. подгот. О. В. Князевская, В. Г. Демьянов, М. В. Ляпон. М.: Наука, 1971. 752 с.
Сравнение «акы вода»
в «Сказании о Борисе и Глебе»
Предметный смысл сравнения. Агиографическое «Ска-
зание о Борисе и Глебе» неизвестного автора конца XI — начала XII в. (по списку в «Успенском сборнике» конца ХII — начала ХIII в. ГИМ, Син., № 1063/64) содержит исключительно яр-
кое сравнение в рассказе о нападении убийц на Глеба, которые
«обнажены меча имуще въ рукахъ своихъ, блещащася, акы вода»
[1, с. 40]
стели в действительности мечи нападавших, или заимствовал
эту деталь в качестве реалии из преданий о Борисе и Глебе. Все
остальные памятники борисоглебского цикла в лучшем случае лишь глухо упоминают обнаженное или готовимое «ору-
жье» у убийц (летописный рассказ «О убьеньи Борисове» и рас-
сказы в «Прологах») или вообще не упоминают никакого «ору-
жья» у нападавших («Чтение о Борисе о Глебе»).
рывке об убийстве Глеба нельзя отнести и к традиционным риторическим средствам, ибо в древнерусской литературе блеск
оружия, в том числе мечей, не был водным, но обычно сравни-
вался с блеском или сиянием молнии, солнца или зари (или ору-
жие блестело на солнце либо при молнии). Примеров тому такое
множество, что не станем их приводить.
контекстом анализируемого сравнения. Глеб плывет на корабле,
и при нападении убийц у его гребцов «весла отъ руку испадоша,
и вьси отъ страха омьртвеша» [1, с. 40–41]. Этих деталей испуга
4
. Откуда это изобразительное сравнение появилось?
Вряд ли автор «Сказания» исторически точно знал, как бле-
Сравнение блеска обнаженных мечей с блеском воды в от-
Для дальнейших объяснений необходимы наблюдения над
4 «Сказание о Борисе и Глебе» цит. по: [1].
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]