Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историческая семантика средств и форм древнерусской литературы (источниковедческие очерки)
.pdf
Внутренние монологи литературных героев в «Сказании…» 271
К внутренним монологам вернулся протопоп Аввакум в своем
«Житии»4. Его раздумья превратились в целый процесс, так как
Аввакум (в автографе редакции А БАН, Дружин., № 746/790) неукоснительно указывал свою позу при размышлениях («седше,
рассуждаю» [3, с. 24]; «сидя, рассуждаю» [3, с. 46]; «лежа, на ум
взбрело» [3, с. 33]; «помышляю, лежа» [3, с. 77, примеч. 62] и пр.).
Внутренние речи выражали редкое для рьяного Аввакума чувство — грустную обеспокоенность и жалость («что се видимое?»
[3, с. 24]; «на такое безумие пришел! Увы мне!» [3, с. 33]; «да што же
делать? <…> терпеть, горемыка, до конца» [3, с. 36]; «опечаляся»
[3, с. 46]; «увы, Аввакум, бедная сиротина, яко искра огня, угасает»
[3, с. 77]; «и нынеча мне жаль курочки той, как на разум приидет»
[3, с. 39] и т. п.).
Сподвижник Аввакума Епифаний в своем «Житии»
5
(в автографе ИРЛИ, оп. 24, № 43) даже чаще Аввакума использовал внутренние речи, но однообразнее и, кажется, подражательно (ср.:
«аз стал тужить, глаголя: “Что будет?”» [5, с. 191]; «аз же, лежа, по-
мышляю: “Что се бысть?”» [5, с. 193]; «глагола в себе: “Господи!
Что се хощет быти?”» [5, с. 196]; «и рекох себе:“Что се будет ви-
дение?”» [5, с. 200] и т. д.).
В истории древнерусской литературы внутренние монологи
персонажей являлись «дремлющей» формой, пробуждавшейся,
когда автор описывал большие трудности в жизни героев.
Список литературы
1. Абрамович Д. И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им.
Пг.: Тип. имп. АН, 1916. 205 с.
2. Еремин И. П. Литература Древней Руси (Этюды и характеристики). М.;
Л.: Наука, 1966. 263 с.
3. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его со-
чинения / Текст «Жития» подгот. В. Е. Гусев. Иркутск: Восточно-Сибир-
ское книжное изд-во, 1979. 367 с.
4 «Житие» протопопа Аввакума цит. по: [3].
5
«Житие» Епифания цит. по: [5].
272 Глава четвертая. Жанровые формы
4. Памятники литературы Древней Руси (ПЛДР): ХVII век. Кн. 1 / Текст
«Повести о царе Аггее» подгот. Е. К. Ромодановская; текст «Повести
о Савве Грудцыне» подгот. А. М. Панченко; «Повесть о купце, купившем
мертвое тело» подгот. Н. С. Демкова; текст «Повести о Марфе и Марии»
подгот. Р. П. Дмитриева; текст «Повести о Тверском Отроче монастыре» подгот. С. А. Семячко; текст «Повести об Андрее Критском» подгот.
М. Н. Климова. М.: Худож. лит., 1988. 704 с.
5. Пустозерская проза / Изд. подгот. М. Б. Плюханова. М.: Московский ра-
бочий, 1989. 364 с.
О жанровой связи и различии
«Сказания» и «Творения»
дьяка Родиона Кожуха
В «Софийской второй летописи» начала ХVI в. по Архивскому списку первой четверти ХVI в. РГАДА, ф. 181, № 371 статья под 1460 г. имеет сложный жанровый состав. После кратких
сообщений летописца за зиму 1460 г. вставлено большое «Сказание чюдеси… новейшее чюдо о умершемъ отроце» Григории — о чуде, произошедшем 30 января 1460 г., и автором «Сказания» обозначен «Родионъ Кожухъ» [1, с. 320–321]
дует краткое летописное сообщение о страшной грозе в Москве 14 июня 1460 г., дополненное благочестивым «Сказанием
о трусе» 14 июня, то есть рассуждением летописца о невиданности в прошлом такой грозы. А после вставлено пространное
«Творение Родиона Кожюха, диака митрополича» с подробным
описанием московского грозового «вихра» и поучением по поводу этого «знамениа» [1, с. 182–184]. Затем снова следуют летописные сообщения с июля по сентябрь 1460 г. На этом заканчивается летописная статья, состоящая из шести разделов.
О Родионе Кожухе неоднократно упоминали А. Н. Насонов
и Я. С. Лурье, но в связи с текстологическим соотношением летописей ХV–ХVI вв. Мы же обратим внимание на иное. Ведь мы
наблюдаем интересный жанровый феномен: два значительных
произведения московского митрополичьего дьяка Родиона Кожуха прерывают летописное изложение и в чем-то даже сочетаются друг с другом, несмотря на разницу жанров и тематики.
Рассмотрим сначала «Сказание» о чуде Варлаама Хутынского, который оживил умершего отрока Григория Тумьгеня.
6
. Затем сле-
6 Произведения Родиона Кожуха и другие «Чудеса» цит. по: [1].
274 Глава четвертая. Жанровые формы
Для «Сказания» характерно повторение и нагнетание трагических мотивов. Отрок очень болен: «случися отроку тому болезнь
тяжка велми и лежаше… въ недузе… недуга своего ради… болез-
неный недугъ его… мучимъ недугомъ своимъ… отъ недуга сего…
въ болезни своей… изнемогъ отъ болезни своей» [1, с. 321].
Нагнетаются предметные детали мучительной болезни от-
рока: «многажды восхапаяся… хребтомъ своимъ напрягашеся…
грудию своею нападъ, корчашеся… вся составы кости себе изло-
миша си велми… ни же языкомъ своимъ глаголати могий… ни-
что же не моги провещати… языкомъ своимъ провещати не мо-
гий» [1, с. 321–322]. И тут отрок окончательно умирает: «истя-
жеся отрокъ ногама си и испусти духъ… умре отрокъ… руце его
оклячели бяху… и въ составехъ уже не сгибашеся» [1, с. 322].
Исцеление отрока изображено так же предметно: «нача взи-
рати по святымъ иконамъ… той же отрокъ самъ подъяти ся повеле и поиде… и возопи гласомъ велиемъ… прослезися велми…
и яде отрокъ при всехъ, яко здравъ сый» [1, с. 322–323].
Конечно, «Сказание» о чуде воскрешения отрока Григория
Варлаамом Хутынским Родион Кожух составил по образцу та-
кого рода житийных сказаний о тяжких болезнях и внезапных
чудесных исцелениях, помещенных, кстати говоря, и в «Софийской второй летописи» под 1407, 1437 и 1462 гг. Но если взять са-
мое длинное из этих произведений в «Софийской второй летописи» под 1462 г. — «Митрополита Феодосия всея Русии о бывшемъ
чюдеси… о исцелевшемъ хромце» Науме, — то видно, насколько
«Сказание» Родиона Кожуха превосходит обилием предметных
деталей крайне риторическое сочинение митрополита Феодосия, в котором указана лишь одна подробность о болящем: «отъ
великия болезни скорчена бысть нога его… и сотворися, яко
древо сухо… падающе, и отъ сего же и прочая уды сокрушающе»
[1, с. 327–328].
Почему Родион Кожух проявил склонность к изобрази-
тельной предметности его повествования о чуде воскреше-
ния отрока? Дело в том, что, как сказано в заголовке «Сказа-
ния», это было «новейшее чюдо» [1, с. 320], — вероятно, поло-
жено было доказать его подлинность. А в истинности чуда убе-
ждали, во-первых, предметные детали, в том числе перехо-
дящие из видений в реальность. Так, отрок рассказал о своих
О жанровой связи и различии «Сказания» и «Творения»… 275
видениях в болезни и после смерти: «видехъ Варлаама святаго
идущя ко мне… держа крестъ въ руце своей» [1, с. 321], «посохъ же
бе въ руце его» [1, с. 323]. На эти же предметы отрок, по его признанию, наткнулся в реальной жизни: «во церкви… той есть кре-
стъ, имъ же благослови ся святый Варламъ» [1, с. 324]; «посохъ…
яко же на иконе зряхъ написана его» [1, с. 323].
Главное же доказательство истинности чуда в «Сказании» —
это масса свидетелей, везших отрока, и отчет самого отрока великому князю всея Руси Василию II и его сыновьям, а затем новгородскому архиепископу перед всем народом.
Теперь перейдем к «Творению» Родиона Кожуха о буре в Москве. Оно отличается той же литературной особенностью — обилием предметных деталей, необычным для летописных описаний природных катаклизмов. Вот, например, нагнетание деталей небывалой силы грозового «вихра»: «возвеяше… вихоръ,
ветръ силенъ велми… снесе… разлома… долу поверже… сбиваше… поверже… разоришася… разнесе… разметаше… разшибаше… истерзаемы и преломляемы… стрясе и смяте» и т. д. и т. п.
[1, с. 183].
Зачем Родиону Кожуху понадобилось столь детально описывать эту бурю и подчеркивать ее страшность? По-видимому,
и на этот раз он тоже затронул тему чуда: разрушения и паника огромны, а «ничемъ же не вреди никого же отъ всехъ человекъ народа, ни же скота ихъ. Но вся Богъ соблюде целы отъ
смерти, ничемъ не врежены» [1, с. 183]. Правда, Родион Кожух истолковал это событие прежде всего как «страшная намъ
знамениа… ны отлучити отъ грехъ» [1, с. 183]. Слово «чудо» он
не употребил. Однако некоторые выражения «Творения» Кожуха о буре перекликались именно с рассказами о чуде. Например, в «Творении» Кожуха о буре сказано: «воспрянемъ, яко
отъ убудившеся» [1, с. 184]; в «Сказании» Кожуха о чуде: «възбнувъ, яко отъ сна» [1, с. 322]; ср. ранее в летописной статье под
1407 г. «Отъ житья святаго Варлама-чудотворца, како исцеле…
князь Костянтинъ…»: «яко же отъ некоего глубокого сна возбужатися… на чудо обратишася» [1, с. 134]. Повод был дан, и переосмысление «знамения» в уже явное новое чудо произошло,
скорее всего, при включении «Творения» Кожуха о буре в летопись. Недаром в «Сказании о трусе», являющемся предисловием
276 Глава четвертая. Жанровые формы
летописца к сочинению Родиона Кожуха, уже говорилось: «Ныне
убо въ лета живота нашего прояви Богъ людемъ своимъ дивное
и страшное чюдо» [1, с. 182].
На этом смысловое сочетание «Творения» о буре и «Сказа-
ния» о чуде заканчивается. Жанровых различий между ними,
конечно, больше, чем сходства. Да и включены эти два произведения в летописную статью по разным поводам. «Сказание»
Кожуха о чуде Варлаама Хутынского вставлено без всякой связи
с летописными сообщениями под 1460 г., только потому, что,
во-первых, чудо произошло в этом же году, и, во-вторых, по традиции составителей «Софийской второй летописи» вставлять
в летописный текст отрывки и благочестивые добавления к житиям. А вот «Творение» Кожуха о буре естественным образом
связано с летописным изложением в качестве обстоятельного
продолжения краткого известия о грозовом «трусе».
Что же касается всей составной статьи под 1460 г., то она
получилась довольно тревожной в силу характера самих событий. Начинается статья с упоминания готовящегося покуше-
ния на Василия II: «ноугородци… свещашася все великаго князя
убити и съ его детми» [1, с. 182]. Далее следует «Сказание» о чуде
Варлаама Хутынского, где упоминаются «грубые и убогие», кото-
рым нужно «утешение скорбящимъ душамъ» и пр. [1, с. 324–325].
Последующие сообщения и рассказы о буре наполнены выраже-
ниями великого страха: «очима нашима страшнаго сего труса
бывшая видехомъ» [1, с. 182]; «того ради… великаго страха…
мнози во градехъ и въ селехъ людие въ той часъ живота своего
отчаяшася» [1, с. 183]. Завершают статью мрачные летописные
заметки: «изгибло солнце и бысть, яко… молодъ месяць»; «светъ
помрачися, аки тма»; «приходилъ царь безбожный Ахмутъ ратью на Резань» [1, с. 184].
Правда, угрюмость статьи все-таки была смягчена летопис-
цем. От покушения на Василия II отговорил новгородцев архиепископ, потрясение от чуда Варлаама Хутынского завершилось
торжественным молебном, буря обошлась без жертв, затмение
благополучно закончилось, от татарского нашествия рязанцы
успешно отбились.
В заключение нужно объяснить одну загадочную фразу
в летописной статье под 1460 г. В заголовке «Сказания» Кожуха
О жанровой связи и различии «Сказания» и «Творения»… 277
о чуде, а оно из сочинений Кожуха переписано в летописи первым, ссылка кажется нелогичной: «Того же Родиона Кожуха»
[1, с. 321]. А где же тогда предыдущее сочинение Кожуха? Объяснение по крайней мере может быть двояким. Одно объяснение: Родион Кожух написал о июньской буре раньше, чем о январском чуде, а составитель «Софийской второй летописи» расположил эти произведения по хронологии событий.
Другое объяснение: двум произведениям Кожуха в летописи действительно предшествует какой-то текст Кожуха, и он
вроде бы есть. Под 1459 г. читается маленький отрывок, без заголовка этот отрывок непосредственно примыкает к летописной статье 1460 г. с произведениями Родиона Кожуха и эмоциональными повторами стилистически отличается от обычного летописного изложения: «Зде страхъ, зде беда велика, зде скорбь
не мала! <…> …чаемъ всемирное пришествие Христово… пощади,
Владыко, пощади насъ… сынъ человеческый приидетъ» [1, с. 181].
Но зато этот отрывок фразеологически перекликается с «Творением» Кожуха о буре, где находятся похожие выражения: «великаго страха… многими скорбьми… пощаде насъ» [1, с. 183]. Еще:
«О, Владыко!» [1, с. 181] — «своего Владыкы» [1, с. 184]; «безако-
ния наша» — «по безаконию нашему»; «братия… бежи» — «братиа… избегше»; «ожидая покаяния» — «покаянна… положивше».
Можно согласиться с Я. С. Лурье, что этот панический отрывок
также принадлежал Родиону Кожуху. Дьяк по поводу совпадения Благовещения и Пасхи заявил: «сие лето на конци явися»,
то есть 1459 год, по его мнению, предвещал конец мира. Но тут
вмешался летописец и трезво отметил: «И того лета не бысть
ничто же», а имя ошибавшегося автора, если оно было названо,
опустил.
Список литературы
1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 6. СПб.: Тип. Э. Праца,
1853. 358 с.
Комплекс мелких и малых жанровых форм
в «сербской» «Александрии»
Обследуем небольшие жанровые формы в так называемой
сербской «Александрии» по списку известного кирилло-белозерского писца Ефросина РНБ, Кир.-Бел., № 11/1088, датируемому О. В. Твороговым 1490–1491 гг. [1, с. 187]
формами в «Александрии» называем части текста, отличающиеся по структуре от окружающего изложения и соотносимые
с самостоятельными жанрами в древнерусской литературе. Жан-
ровое соотнесение мы предполагаем как очевидное и поэтому
не поясняем. Данные формы, но только ясно выраженные, обо-
зреваем в порядке их распространенности в памятнике: речи;
послания; афоризмы; перечни; краткие описания.
Самой частой жанровой формой в «Александрии», как нетрудно заметить, были речи и диалоги персонажей. Речи четко
были отделены и отличались высокопарной риторичностью
от окружающего событийного повествования и, естественно, от-
делялись от него традиционными обращениями к слушателям.
Тем не менее связь речей с последующим событийным изло-
жением была самой непосредственной. Речи содержали побуждения слушателей персонажа к действиям или обещания говорившего о своих действиях, а об этих действиях рассказыва-
лось далее. То есть речи, как правило, обосновывали действия
персонажей.
Вот характерный пример фразеологической связи речей
и указаний событий как причины и следствия. Отроки советуют
молодому Александру: «Александре, поиди ты к Нектонаву, и он
тя научит небеснаго кругохождениа… хытростем…» Александр
7
. Жанровыми
7 «Александрия» цит. по: [1], как и статьи о ней.
Комплекс мелких и малых жанровых форм в «сербской»… 279
тут же просит свою мать Олимпиаду: «Аще хощеши же научити,
госпоже мати моя, хитрости египетской, даи же мя… Нектонаву,
слышах бо его премудра… звезднаго хожениа». Олимпиада тут же
поручает Нектонаву: «Научи ми его премудрости и хитростем
всем». И затем следует заключительное сообщение: «Нектонав же
научи Александра всей египетской премудрости» [1, с. 11].
Но зачем понадобились речи, если поступки персонажей
можно было объяснить, притом гораздо яснее и короче, в самом
событийном повествовании? Дело в том, что у речей была дополнительная смысловая функция в «Александрии»: они демонстрировали близость общения персонажей. Тесно общались цари, царицы, царевичи и царевны: «обьем… глаголя» [1, с. 9]; «очима на ню
позирая… рече» [1, с. 10]; «приим на руце… рече к нему» [1, с. 11];
«за руку ем… и рече» [1, с. 38]; «обьем главу Александрову… рече»
[1, с. 44]; «к сердцю своему приложивше, рече» [1, с. 66] и т. д.
Так же запросто общались высшие и низшие: вестник «при-
ступль же ко царю, рече» [1, с. 8]; «Александр… воеводы же свои
старейшие призвав, и рече к ним» [1, с. 18]; «посреди же воинства
своего на высокое место вшед, и рече» [1, с. 30]; «ко Александру
прииде некий человек и рече» [1, с. 65] и пр.
Причина столь незатейливого общения персонажей заключа-
лась не в «демократичности» Александра и других царей, а, как
мы предполагаем, в специфическом пространственном ощущении переписчика «Александрии». Все места и страны мыслились
им быстро и легко достижимыми, даже названные далекими.
Пошел — и тут же пришел: Александр «в далные страны поиде…
в град дошед… седе ту во едином месте…» [1, с. 9]; «на воинстве
далече сущу… возвращашеся… и пришед» [1, с. 10–11]. Нигде
не говорилось о тяготах пути: «Александр… вселеную прошед…
всю землю обоиде» [1, с. 21]; «Александр… до края земли доиде»
[1, с. 40] и т. п. Иногда, правда, упоминалось, сколько дней двигался Александр. Если сложить все цифры дней его путешествия
в дальние страны, то получится не более десяти месяцев. Это
не так уж и далеко, учитывая, что шел он вместе с войском и нигде не сказано об их быстроте. Получается, что не такими уж далекими ощущал рассказчик эти «края земли».
Так ли это? Сравним редакции хронологической «Алексан-
дрии», появившиеся до «сербской» «Александрии». В них тяготы
280 Глава четвертая. Жанровые формы
пути упоминаются неоднократно, особенно во второй редакции:
«въ пустыне есть дебрь велика зело и глубока и человеком не-
входна» [2, с. 154]
8
; «идохом сице в велицеи печали… брашну же
не сущу, но паче лозье ядяхом… обретохом горы от земля до небесе… зане путь нашь съкратися» [2, с. 190]; «идохом въ тме,
и одва идяху кони наши, бяше в земли том грествие (грязь?)
и камение малое» [2, с. 192]; «долгота пути бе многа и нужна»
[2, с. 223] и т. д. и т. п. Понадобилась мощь Александра для пре-
одоления препятствий: «море проскочи, акы пардусъ» [2, с. 152];
«устремляяся на всточныа грады, акы левь» [2, с. 160] и пр.
Почему же в «сербской» «Александрии» по списку Ефросина
Александр передвигался так спокойно и беструдно? Возможно,
Ефросин мыслил в масштабах еще дробной феодальной Руси
конца ХV в. Вероятно, отсюда и проистекала пространственная,
часто «палатная» близость друг ко другу говорящих, слушающих
и отвечающих персонажей, независимо от их статуса.
Следующей за речами по частоте жанровой формой в «Алек-
сандрии» были послания, тоже четко выделенные в произве-
дении. Связь посланий с событийным повествованием обычно
была иной, чем у речей. Послания, с их оскорблениями и угрозами или же, напротив, выражениями уважения и любви, вызывали не деловые действия адресатов, а эмоции: «прочет… посмеяся» презрительно [1, с. 16]; «прочет… главою покивав» в знак
укора [1, с. 17]; «прочет… и в той час раздра» [1, с. 24]; «прочет,
ярости и гнева исполнися» [1, с. 25]; «прочет и радостен бысть»
[1, с. 52]; «много умилився» [1, с. 65] и т. п.
Послания внесли несколько изолированный от событий
и довольно стандартный эмоциональный мотив в «Александрию», что, впрочем, хорошо показали Я. С. Лурье [1, с. 151–152]
и О. В. Творогов [1, с. 173–177].
Теперь можем перейти к рассмотрению сáмой действи-
тельно частой и самой мелкой жанровой формы в «Алексан-
дрии» — афоризмам. Главное их содержание — обычные или
должные ситуации человеческой жизни, а также грустная кон-
статация переменчивости жизни и славы; и еще — осуждение
людской злобы и глупости. Нередко персонаж за персонажем
8 Вторая редакция хронографической «Александрии» цит. по: [2].
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]