Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историческая семантика средств и форм древнерусской литературы (источниковедческие очерки)
.pdf
«Повести о Николе Заразском» как трагический цикл 381
«В лето 6745. Убиен бысть… князь Федор Юрьевич Рязанский…
И услыша… княгиня Еупраксеа… и абие ринуся ис превысокаго
храма… И от сея вины да зовется… Николае Заразский, яко…»
[2, с. 287]).
Второй признак получившейся цикличности у составителя:
повествование о судьбе Рязани сложено из эпизодов со сменяющими друг друга героями. Сначала рассказывается о великом
князе Владимире Святославовиче Киевском; затем следует эпизод о корсунском церковнослужителе Остафии; далее рассказывается о князе Федоре Юрьевиче Рязанском; после вставляется эпизод о княгине Евпраксии; затем в дело вступает великий князь Юрий Ингóревич Рязанский; потом фигурирует князь
Олег Ингóревич; дальше помещен эпизод о разорении Рязани;
следующий эпизод — о Евпатии Коловрате; заключительный
эпизод цикла — о князе Ингваре Ингóревиче. Всего 9 эпизодов с разными героями, а десятый «эпизод» — это похвала рязанским князьям в конце цикла. И еще прибавлено сообщение
о Козме Ингóревиче.
Третий признак цикличности: все эпизоды у составителя
более или менее однотипны драматичностью мотивов. Так,
действия и перемены состояния персонажей стремительны
(«воскоре исцеле» [2, с. 283]; «в той час прозре» [2, с. 264]; «вскоре
взя» [2, с. 285]; «вскоре иде» [2, с. 286]; «воскоре посла» [2, с. 287];
«ускори» [2, с. 289]; «гнаша скоро», «внезапу нападоша» [2, с. 293];
и мн. др.); длинный перечень деяний в похвале смоленским князьям показал их в непрерывном энергичном действии «паче
меры», «от самых пелен» [2, с. 300]: «многи труды и победы… показаста… часто бьяшася… без лености» [2, с. 301].
Все основные персонажи этого драматического цикла испытывали болезненные ощущения или подвергались физическому насилию: Владимир Святославович «разболеся… очима
и ничто же не видяше» [2, с. 283]. Остафия Никола Чудотворец
«утыкая в ребра» [2, с. 283], затем «абие нападе на нь болезнь
главная… абие ослепе, и нападоша на очию его, яко чешуя»
[2, с. 283–284], да и у жены его «абие раслабе все уды и телеси ея»
[2, с. 285]. Федора Юрьевича Батый «повеле вскоре убити… а тело
его повеле поврещи зверем и птицам на разтерзание» [2, с. 289].
Евпраксия «заразися до смерти» [2, с. 289]. Олега Ингóревича
382 Глава пятая. Циклы как форма
Батый «вскоре повеле… ножи на части роздробити» [2, с. 291].
По Евпатию Коловрату «нача бити… ис тмочисленых пороков
и едва убиша его» [2, с. 294]. Ингварь Ингóревич так страдал, что
«едва отльеяша его и носяща по ветру» [2, с. 296].
Драматичность цикла выразилась также в острой чувствительности буквально всех персонажей («нача скорбети и плакатися» [2, с. 284]; «испущая слезы от очию, яко струю» [2, с. 286];
«горько плачющися… плакашеся… на мног час» [2, с. 289]; «вос-
крича в горести» [2, с. 293]; «жалостно возкричаша» [2, с. 296];
или: «бысть убо тогда многи туги, и скорби, и слез, и воздыханиа,
и страха, и трепета» [2, с. 298]; «нача ужасатися… в боли страх
вниде» [2, с. 283]; «страхом обьят бысть» [2, с. 286]; «возярися»
[2, с. 297] и мн. др.). На «умилительность» цикла указал его составитель: «Кто бо не возплачетца… хто не возрыдает… хто не пожалит… хто не постонет…» [2, с. 296].
Наконец, цикл у составителя клонился в сторону острой
трагичности. Персонажи бессильно лежали: жена Остафия
«быша, яко мертва, и недвижима… яко… при кончине живота
ея» [2, с. 285]; убитого Федора Юрьевича застали «никем бре-
гома» [2, с. 289]; русские князья «вси вкупе мертвии лежаша»
[2, с. 291]; жители Рязани «вси вкупе мертви лежаща» [2, с. 292];
«множества народа лежаща» [2, с. 293]; «все воинство… лежаша
на земли пусте… никим брегома» [2, с. 297]; Ингварь Ингóревич
«лежаще на земли, яко мертв» [2, с. 296].
Почему именно в 1573 г. (если датировка Б. М. Клосса верна)
был переписан этот трагический цикл? Не касаемся причин церковных, но укажем на возможную причину воинскую: в 1571 г.
крымский хан Довлет-Гирей, объявив себя вторым Батыем, напал на Россию, сжег Москву и опустошил Рязанское княжество,
после чего города стали активно восстанавливаться. Не этими ли
событиями был пробужден интерес к «Повестям о Николе За-
разском»?
Кстати, в тексте есть еще одна деталь, может быть отсылаю-
щая к 1570 г.: жена Остафия «едина от безумных жен» [2, с. 285],
захотела жить в Новгороде Великом, а не в Рязани, за что ее же-
стоко наказал Никола Чудотворец, — вспомним о походе Ивана
Грозного на непокорный Новгород в 1570 г. и на новгородцев,
«ничто же разума имущих».
«Повести о Николе Заразском» как трагический цикл 383
Список литературы
1. Клосс Б. М. Избранные труды. Т. 2: Очерки по истории русской агиогра-
фии ХIV–ХVI веков. М.: Языки славянской культуры, 2001. 488 с.
2. Лихачев Д. С. Повести о Николе Заразском (тексты) // Труды Отдела
древнерусской литературы (ТОДРЛ). Т. 7. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949.
С. 257–406.
3. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 22. Ч. 1 / Текст памят-
ника подгот. С. П. Розанов. СПб.: Тип. М. А. Александрова, 1911. 568 с.
4. Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам. Т. 1 /
Цитируемый текст подгот. Н. Н. Покровский. М.: Языки славянской
культуры, 2007. 594 с.
«Казанская история»
как «сладостный» цикл
Вся «Казанская история» представляет собой единый сплош-
ной цикл рассказов («повестей», как их называет автор), разде-
ленных на 101 главу и объединенных не только одной животре-
пещущей темой, но и сквозными мотивами, преимущественно
трагическими и нередко гиперболично выраженными.
Самый главный и частый — это настойчиво повторяющийся
мотив горя, плача, скорби, печали персонажей, как татарских,
так и русских. Приведем только некоторые примеры из великого
множества. Так, например, Иван Грозный «зря плач, и рыдание,
и погибель людей своихъ, люте печалуяся о них, яко оружиемъ
уязвляшеся, и утробою мятяшеся, и сердцемъ боляше, стоняше…
слезами своими постелю свою омакаше»
царь «не престанно же самъ о землю пометашеся, и главою би-
яшеся, и в перси свои часто руками ударяше, и захлепашеся,
и слезами ся обливашеся» [1, с. 508]. Супруга Ивана Грозного
Анастасия Романовна не отставала от царя в горестных проявлениях: «нестерпимою скорбию уязвися… и не може от великия
печали стояти, и хотяше пасти на землю, аще не бы сам царь су-
пружницу свою рукама своима поддержалъ; и на мног часъ она
безгласна бывши, и восплакася горце» и пр. [1, с. 452]. Вся Русь
горевала: «И бе скорбь велика в Руской земли, и велико стена-
ние и рыдание, и везде произхождаше плач велегласен, и горек,
и неутишим» [1, с. 370].
Но особенно убивались казанцы — мужчины и женщины,
цари и царицы. Например, Сумбека Юсуповна (Сююн-Бике):
«сверже златую утварь з главы своея, и раздра верхния ризы
14
; в походе на Казань
14 «Казанская история» (по списку 1660-х гг. РНБ, F. IV, № 578) цит. по: [1].
«Казанская история» как «сладостный» цикл 385
своя, и паде на землю… власы своя терзающе, и ноготми лице
свое деруще, и в перси биюще, и воздвигше умилный глас свой,
и плакаше, горко вопия» и т. д. и т. п. [1, с. 414].
Все эти частые упоминания и пространные описания горя
отражали не столько трагическую настроенность анонимного
автора «Казанской истории», сколько его стремление к театральности, красоте сцен плачей, содержащих к тому же яркие
сравнения и метафоры. К той же зримой выразительности был
склонен автор и при многочисленных описаниях других бурных
чувств персонажей — страха, гнева, радости (например: казанцы
«от страха силнаго… омертвеша и падоша ницъ на землю…
и быша, акы камыцы безгласни, друг на друга зряще, яко изумлени» и пр. [1, с. 514]; Иван Грозный «воздвиже пламень ярости
своея… яко левъ, рыкание страшно испусти» [1, с. 506]; в честь
взятия Казани в Москве «начаша молебная совершати… и у всех
реки слез от очию на брады и на перси проливахуся и на землю
течаху. Небо, и земля, и вся твари тогда… радующися со человеки» [1, с. 542]; и мн. др.). О себе автор писал в том же красочном стиле («и како могу сказати и исписати… Страх бо мя побеждаетъ, и сердце ми горитъ, и плачъ смущаетъ, и сами слезы
текутъ изо очию моею» [1, с. 364]).
Как известно, автор «Казанской истории» (и возможный его
редактор, как предположил А. С. Орлов) был очень начитан в древнерусской книжности. Но автор использовал литературные традиции для своей цели — красиво повествовать о событиях. Оттого у автора все было красиво и у русских, и у татар. Красивы города. Особенно хвалил автор «предивную Казань»: «Казань… необычною красотою восия», «градъ Казань… хитръ строениемъ»,
«не обрестися другому такому месту… нигде же точному красо-
тою» [1, с. 300, 538, 392, 314]. Упоминал автор и «о… красоте… града
Москвы» [1, с. 310]. Вспомнился автору и град Владимир «со всеми
его благими узорочьи… хитрыя его здания и красота его» [1, с. 302].
Новопостроенный Свияжск тоже был «град… красенъ… дивяшеся красоты его» [1, с. 392]. Девицы, женщины и дети обоих народов всегда были красивы — «красныя отроковицы и жены доброличныя» [1, с. 526]. Царица Анастасия — «яко красная денница» [1, с. 552]. Сумбека: «бе бо образом царица та зело красна…
яко не обретеся таковой красной в Казани в женах и в девицах,
386 Глава пятая. Циклы как форма
но и в руских во многих на Москве во дщерях и в женах болярских
и княжых» [1, с. 416]. Одеты все были красиво — и мирные, и ратные: «различно красуяся, другъ друга краснее» [1, с. 332]; «разное украшение их… красно нарядяся» [1, с. 450]. Вещи бли кра-
сивы: «кони во утварех… красных» [1, с. 450]; «колымаги… крас-
ныя» [1, с. 422]; «красныя ковры срацынския» [1, с. 550]; «крас-
ный… шатер… с различными узоры красными… мусиею исписано красно… прехитръ бе видением» [1, с. 340]. Даже убитых автор
обозначал как прекрасных: «мнози от обою страну падоша, аки
цветы прекраснии» [1, с. 468]. Слышались «гласы прекрасно пою-
щих» [1, с. 394]. Персонажи, естественно, хотели, «да токмо живы
были вси и красный свет видели» [1, с. 520].
Почему автор так напирал на красоту мира и событий, даже
ужасных? Потому, что он хотел, чтобы его повесть была краси-
вой, о чем и заявил с первых строк своего произведения: «Крас-
ныя убо и новыя повести сея достоит намъ радостно послушати,
о христоимянитим людие» [1, с. 300].
Больше того, автор хотел, чтобы его повесть была приятной
для чтения и слушания — «сладкой»: «внимайте разумно сладкия сия повести» [1, с. 300]. «Сладостность» же повести заклю-
чалась не только в красивости описаний, но и в ритмичности
авторского повествования, регулярно возникающей на протя-
жении всей «Казанской истории» («ритмическую организацию»
текста вскользь отметила Н. В. Трофимова).
И действительно, ритмичность возникала оттого, что автор
писал преимущественно короткими фразами, а четко ритмичным
изложение становилось в случае равенства ударных слов в соседних фразах и при параллелизме их структуры. Самыми употребительными были пары фраз, каждая из пяти ударных слов. Например:
бе бо царь по премногу мя любя,
и велможи его паче меры брегуще мя [1, с. 302].
Или:
и обратися болезнь его на главу его
и на верхъ егó сниде неправда его [1, с. 430].
Не менее часто в повествование вкраплялись параллельные
фразы из трех или четырех ударных слов:
«Казанская история» как «сладостный» цикл 387
и распудит, яко волкъ овцы,
и придавит, яко мышей горностай,
и приестъ, аки куры лисица [1, с. 426].
Вряд ли автор на пальцах считал количество ударений во фра-
зах, довольствуясь их относительной ритмичностью на слух. Поэтому в ритмическое изложение вкрадывались различные неправильности, а также неясности деления на фразы.
Но в некоторых случаях, особенно при описании красивых
мест или роскошных вещей, поэтическая деятельность автора
становилась вполне осознанной, что видно по величине ритмичных отрывков. Вот отрывок с четырьмя ударными словами
в каждой фразе. Местность, где расположена Казань:
на сей стране Камы реки,
концемъ прилежащи х Болгарстей земли,
а другимъ концемъ к Вятке и къ Перми,
зело пренарочито, и скотопажно, и пчелисто
и всякими земляны ми семяны родимо,
и овощами преизобилно, и звери сто, и ры бно,
и всякого угодия житейскаго полно [1, с. 314].
Или вот редкое ритмическое описание с тремя ударными
словами в каждой фразе:
теремецъ стекляничной взделанъ,
светелъ, аки фонарь,
злачеными дсками покры т,
в не м же царица седяше,
на все страны видя [1, с. 410].
Возможно, автор был в состоянии писать целыми строфами
с меняющимся ритмом:
и поиде царь, князь великий
чистымъ полемъ великим х Казани
и со многими иноязычными служащими ему,
с русью, и с татары, и с черкасы, с мордвою,
и со фряги, и с немцы, и ляхи, —
в силе велице и тяжце зело
треми пути на колесницех и на конех,
четвертым же путемъ — реками в лодьях,
водя с собо ю вой
шире Казáнския земли [1, с. 464].
388 Глава пятая. Циклы как форма
Даже заголовок «Казанской истории» выглядит как строфа
(2–3–2–3–2–3–2):
Сказание въкратце
от начала царства Казанскаго
и о бранех и о победахъ
великих князей московских
со цари казанскими,
и о взятие царства Казáни,
еже ново бысть [1, с. 300].
Автор стремился к красивой «сладостности» своего пове-
ствования независимо от затрагиваемых тем и ценил сладко-
речие других людей, прежде всего русского царя («сладокъ ре-
чию», «сладостная… словеса московского самодержца» [1, с. 360,
474]) и русских и казанских вельмож («увещеваху… словесы слад-
кими» [1, с. 416]).
Откуда у автора «Казанской истории» могла появиться столь
необычная для древнерусской литературы почти что стихотворная манера исторического повествования? На влияние русского
фольклора все это как-то не похоже. Рискнем выдвинуть одно
предположение. Автор, по его признанию, провел 20 лет в ка-
занском плену при казанском царе Сафа-Гирее и «часто и прилежно» расспрашивал «мудръствующих честнеишихъ казанцев»
и слышал «слово изо устъ от царя… и отъ велмож его» об истории Казани и Руси [1, с. 302]. Это «слово» могло оказаться поэти-
ческим, как было принято на Востоке. В связи с этим хорошо бы
сопоставить с «Казанской историей» поэзию казанского поэта
М. Х. Мухаммадьяра, смотрителя усыпальницы хана Мухаммад-Амина, а также поэзию Кулшерифа, главы мусульманского
духовенства Казани. Оба «вельможи» погибли при взятии Ка-
зани в 1552 г.
Как бы то ни было, «Казанская история» родилась как невиданный спаянный «сладостный» литературный цикл, полупо-
эма на историческую тему.
Встает вопрос: почему только через десять с лишних лет по-
сле взятия Казани понадобилось так искусно воспевать это со-
бытие? Одно из возможных объяснений: именно в 1560-х гг.
в Москве стала формироваться официальная, даже, может быть,
придворная литература, направленная и на просветительство
«Казанская история» как «сладостный» цикл 389
народа в нужном духе. Автор «Казанской истории», побывавший казанским придворным, по-своему попытался участвовать в этом процессе и, пожалуй, оказался предтечей придворного поэта ХVII в. Симеона Полоцкого, его «сладостных» стихотворных циклов и пьес. Но между автором «Казанской истории»
и Симеоном Полоцким зияло больше сотни лет, так как процесс
формирования придворной литературы был прерван опричниной, кризисом царской власти и Смутой.
Список литературы
1. Памятники литературы Древней Руси (ПЛДР): Середина ХVI века /
Текст памятника подгот. Т. Ф. Волкова. М.: Худож. лит., 1985. 624 с.
«Летописная книжица»
как украшенный цикл
Это любопытное произведение внимательно исследовали
немало ученых (особенно С. Ф. Платонов, А. С. Орлов, Н. К. Гуд-
зий, О. А. Державина, а в последнее время И. Ю. Серова), кото-
рые приписывали «Летописную книжицу» разным авторам, но,
кажется, остановились на С. И. Шаховском и на 1626 г. как времени создания произведения. Мы же займемся более поздней
Краткой редакцией произведения, подправленного неведомо
кем в конце 1620-х гг. (этим временем датируется самый ранний
из списков Краткой редакции РНБ, Соловец., № 880/990) и превратившегося в отчетливый литературный цикл.
Краткая редакция «Летописной книжицы»
разделов, разных по величине: 1) начальное изложение, без заго-
ловка: «Царство Московское, его ж именуют от давних векъ Вели-
кая Росия…» [1, с. 358]; 2) «Повесть сказуема о томъ прозванномъ
царевиче Дмитрее» [1, с. 366]; 3) «Укоры и поносы оному проклятому Ростриге…» [1, с. 376]; 4) продолжение «Повести сказуемой», без заголовка: «Оставимъ ж сия и возвратимся на первая»
[1, с. 378]; 5) горестные восклицания и вопрошания: «Оле, великое
падение бысть и убийство!» [1, с. 408]; 6) продолжение «Повести
сказуемой», без заголовка: «И тако разрушенна бысть превели-
кая Москва…» [1, с. 410]; 7) «Написание вкратце о царех москов-
ских и о образехъ ихъ…» [1, с. 422]; 8) стихотворное «Двоестрочие»
[1, с. 424]; 9) автор о себе, без заголовка: «Изложена бысть сия книжица летописная… Семеном Шеховскимъ…» [1, с. 426].
Основу «Летописной книжицы» составила «Повесть сказу-
ема», что и засвидетельствовано в виршевом «Двоестрочии»:
15
делится на девять
15 «Летописная книжица» цит. по: [1].
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]