Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:И пастушок, привитый вместо оспы. История развития жанра идиллии в русской поэзии XX – XXI вв.. Монография
.pdf
…Когда состав на скользком склоне
Вдруг изогнулся страшным креном,
Когда состав на скользком склоне
От рельс колеса оторвал.
Нечеловеческая сила,
В одной давильне всех калеча,
Нечеловеческая сила
Земное сбросила с земли.
И никого не защитила
Вдали обещанная встреча,
И никого не защитила
Рука, зовущая вдали.
(Я помню чудное мгновенье…, 1978,
с. 266).
И – аргумент из стих. Н.М. Рубцова, проникнутый доверием к справедливому мироустройству, доказывающий обратное: «поездное многолюдье» – залог спасения человека: «И какое может быть крушенье, / Если
столько в поезде народу?» (Рубцов, 1984, с. 139).
Мы хотели бы напомнить еще одно стихотворение, которое иллюстрирует все потери идиллического человека из-за
внедрения благ цивилиза-
ции. Вот как М. Волошин описывает поезд:
Пар сократил пространство, сузил землю,
Сжал океаны, вытянул пейзаж
В однообразную раскрашенную
Ленту
Холмов, полей, деревьев и домов,
Бегущих между проволок;
Замкнул
Просторы путнику;
Лишил ступни
Горячей ощупи
Неведомой дороги,
Глаз – радости открытий новых далей,
Ладони – посоха,
а ноздри – ветра.
(Волошин, 1989, с. 295).
Но все же поезд ходит по земле, он по-прежнему привычно вписан в
горизонталь пространства. Другое дело – тот вид передвижения, который
находится над тобой. Например, воздушный шар или дирижабль. В стих.
Д.В. Бобышева воздушный шар в качестве технического новшества такое
161
же естественное явление, как любое другое в природе. Отсюда сравнение
его с помидором и пузырем:
Когда огромный вздох слетает сверху,
тот звук не застает меня врасплох, –
душе уже не жаль за жизнь-помеху…
Но то – не ангел дышит и не Бог.
……………………………………..
То – над листвой орехов и платанов,
поверх читален, спален-
дормитор,
и яр, и сюр, голубизну глотая,
плывет – на четверть неба помидор.
С куста ль сорвался, вдув охапкой воздух,
пузатый – так, что даже слышен хруст,
и хвост зеленый не забыв по сходству
с пунцовым овощем? Каков же куст?
Таков и плод! Под выхлопы пропана
заставил запрокинуться наверх:
пусть не сердца –
глаза, – а не пропала
попытка оребячить вся и всех.
Не надо ни рубить, ни мять в турбине,
Ни скорости крылить и оперять –
Громадно и прозрачно теребимый,
Лети, лети, пузырь и аппарат…
(Бобышев, 2007, с. 41-42).
И дирижабль мы рассматриваем отдельно от самолета: несмотря на
то, что он тоже из задающих вертикаль,
он ближе к привычным, опробованным средствам передвижения, чем самолет. И не только потому, что
дирижабль медленный и неповоротливый. На набор высоты и снижение
влияли люди, которые наклоняли дирижабль рулями высоты. Руками же
тянули канаты и привязывали дирижабли к подходящим наземным объектам, подтягивая их к земле. Идиллический человек, живущий привычным
мир пропускает через себя, буквально через пальцы. И дирижабль в этом
смысле не исключение: его надувал (накачивал) и привязывал веревки человек! Кстати, еще очень важное замечание (об этом писал Циолковский):
движение дирижабля зависело от погоды. Это тоже очень близко идиллическому герою. Кроме того, у дирижабля более высокая надёжность
и
безопасность, чем у самолётов и вертолётов. (Даже в самых крупных катастрофах дирижабли показали высокую выживаемость людей).
,
162
Дирижабль в одноименном стих. А.В. Жигулина сродни идиллическому пространству – тоже «вымирающий», «забытый», но при этом такой
понятный и желанный:
Один и тот же незабытый
Я вижу полдень вдалеке:
Бегу босой по теплым плитам
К нагретой солнечной реке.
…………………..
И все доступно,
Все открыто,
И ничего еще не жаль.
И
надо мной плывет, как рыба,
Огромный сонный дирижабль.
Куда он плыл светло и прямо –
На дальний полюс, на парад, –
Забытый, вымерший, как мамонт,
Несовершенный аппарат?
………………………
А я его так ясно помню.
А я всю жизнь за ним бегу.
В мир непонятный
И огромный
С былинкой тонкой на лугу.
(Жигулин, 1981, с
. 138-139).
Здесь противопоставлены пространство идиллического мира («с былинкой тонкой на лугу») и «огромный», «непонятный» мир, находящийся
за границами идиллического пространства
103
.
103
Подобное см. в стихотворении «Дирижабль» Ю. Смирнова:
В синеве над моею страной,
Ждавшей хлеба и керосина,
Он летел, серебристый, большой,
К животу прижимая корзину.
Он парил нереальнее сна,
Каплей двигался по небосводу,
И тогда забывала страна
Про лишенья свои и невзгоды.
Эта радость, по-детски чиста,
По домам не таилась укромно –
Сетью схвачена пустота,
163
Самолет – другой. Это машина, сделанная не мной, через руки не
пропущенная. Это отзвук угрозы, долетающий извне, знак чуждого мира,
находящегося за пределами границ идиллического мира.
В «Литературном воспоминании» С.И. Липкина есть строки, демонстрирующие современное нарушение планетного обихода:
Мне озером казался верхний ярус,
Челн самолета в нем купал свой
парус…
(Липкин, 1991, с. 317).
Самолет, пришедший на смену челну, – самое непознанное из средств
передвижения, а как правило, всё неизвестное таит зло и приносит смерть.
Не случайно в «Песне (песенке) оленевода» герой, последовательно отвергая трамвай, троллейбус, метро, паровоз, пароход, говорит о них как о «хорошей» альтернативе оленьей упряжке («Паровоз – хорошо
!»). В отноше-
нии же самолета он осторожничает: «Самолет …ничего».
В стих. «Вы читали стихи на морозном стекле?» Г.Я. Горбовского как
раз указывается на страх самолетного, поистине дьявольского пространства (обратим внимание, что внутри самолета особенно осознается опасность):
Вы читали стихи на просторах небес?
Словно белым фломастером тешился бес!
Но прочесть эти строчки на фоне зари
невозможно, летя в самолете – внутри.
Можно только – снаружи… Остынув… Извне.
Отстраненность, не ты ли – помощница мне?
(Горбовский, 1979, с. 41).
Самолет, как и другой механический транспорт (поезд, автомобиль,
корабль), – замкнутое пространство (аналог идиллическому), и пространство движущееся. Это замкнутое пространство самолета несется неизвест-
Облако в авоське огромной!
Сколько задранных кверху голов,
Сколько глаз, блестевших от счастья!
Мастодонт тридцатых годов
Вымер начисто в одночасье...
Вспомнил радость далекого дня,
Ощутивши кожею дряблой:
Истекает жизнь из меня,
Словно гелий из дирижабля.
(Русские стихи, 2010, с. 564).
164
но куда – а навстречу чему несется? И ответ готов – в этом предчувствие
гибельности, которое проецируется на идущее к уничтожению, тоже замкнутое, принадлежащее само себе пространство идиллии. Рычащее туловище реактивного самолета, непонятный нарастающий свист заполняет собой привычные пределы тишины, тихий зеленый мир:
Отвратительнейший шум на свете –
Гул аэроплана
на рассвете...
(Иванов, 2011, с. 135).
Вспомним также стихотворение С. Кирсанова «Возвращение» (Кирсанов,
2006, с. 216-218) , в котором идиллические мотивы вплетаются в ощущение чудовищности самолета:
Серебром крыл
самолет плыл
в облаках белых.
Перед ним встал,
как обвал скал,
грозовой берег.
Как хребет Анд,
громоздил пар
сизых туч гребень,
и путем в
ад
шел дневной шар
в смоляном небе.
Я забыл жизнь
на один миг
в тесноте кресел
и смотрел вниз
на земной мир
и сквозь гул грезил:
будто нет их –
ни винтов двух,
ни рядов окон,
а крутя вихрь,
мчится злой дух
с огневым оком.
Будто я взят
в паровой ад
,
в лабиринт круга
и уже мне
ни в каком сне
не видать луга,
где в лучах дня
ты – среди трав,
и с тобой ветер,
и с тобой – я
на земле, въявь,
при дневном свете!
Только гул гор,
смоляной мрак,
барабан града,
и пути нет
на дневной свет
из кругов
ада…
Но уже шел
самолет вниз
в облаках низких,
был бетон гол,
небосвод сиз,
в дождевых брызгах.
Был мой дом пуст,
пылевой слой,
на замках двери…
Я сказал: – Пусть!
Этот мир мой,
я в него верю.
С этой точки зрения очень любопытно стихотворение А.С. Кушнера
(обратим внимание:
самолет преодолевает границы именно временные, не
пространственные!):
165
Моторный самолет, как сонная пчела,
Из детства залетел и пробудил волненье.
Гуди, гуди, внушай, что жизнь еще мила,
Что в жизни есть любовь и есть цветов цветенье.
Что в рюмочке коньяк и в чашке крепкий чай,
Увы, не для детей, но мальчик станет взрослым.
И что-нибудь еще, мотор, пообещай,
Что
долгим будет путь и август плодоносным.
Смотри не затихай и, как бы замерев,
Как будто замолчав, с гуденьем возвращайся.
Моторный самолет, живущий нараспев,
Ты мал, ты устарел, но ты не огорчайся.
Билет не продадут на гулкий борт, пустой,
Но нынешняя спесь комфортная приелась,
А ты летал, когда полет еще мечтой
Ребяческою был – и в нем дышала смелость.
(Кушнер, 2009, с. 7).
Единение идиллического мира и самолета возможно здесь только потому, что самолет – старый, отслуживший, напоенный силой ощущений
детства, ставших видимыми, конкретными, живыми благодаря маленькому
устаревшему, «живущему нараспев» самолету.
А, например, у Ю. Шевчука встретилось упоминание самолета как чего-то
высокого: сначала соразмерного высоте полета птиц, а затем и Бога:
Летчик в самолете говорил о птицах,
Погружались в землю медные огни.
Может быть, нам, друг мой, больше не садиться,
Разделить с пернатыми оставшиеся дни…
Хочешь, полетели, покажу, где свили
Мне пространством время. Оглянись, чудак.
Мы бродили в странном, параллельном мире
. –
Все почти как в детстве, но чуть-чуть не так.
...И в небесном храме плыли наши лица,
Феофан расписывал там иконостас…
Летчик в самолете рассказывал о птицах,
А в иллюминаторе улыбался Спас.
(Поэты русского рока, 2004, с. 91).
166
Может быть и еще одно «примирение» самолета и человека – когда
самолет не сложная техника, а безобидная фигура, сложенная при помощи
человеческого тела. См. стихотворение А. Орлова:
На склоне
в зарослях травы
лежу раскинув руки
словно воскресенье
трава как лес
и небо обгоняет крону
и застывает на лице
воспоминанием недавних
перелетов…
на склоне
в зарослях травы
лежит раскинув крылья
самолетик…
(Антология русского верлибра, 1991, с. 419).
А в стихотворении Д.А. Сухарева «молодой самолетик» вписывается
в идиллический пейзаж ровно так же, как и гудящие шмели:
Целовались в землянике,
Пахло хвоей, плыли блики
По лицу и по плечам;
Целовались по ночам
На
колючем сеновале
Где-то около стропил;
Просыпались рано-рано,
Рядом ласточки сновали,
Беглый ливень из тумана
Крышу ветхую кропил;
Над Окой цветы цвели,
Сладко зонтики гудели,
Целовались – не глядели,
Это что там за шмели;
Обнимались над водой
И лежали близко-близко,
167
И по небу низко-низко –
Самолетик молодой…
(Сухарев, 1984, с. 95).
Исчезающий в небе на глазах самолет – это знак исчезающего идиллического хронотопа. Самолет – доказательство необратимости времени: в
современном мире не осталось «целительно бездумной тишины» не только
на земле, но и в небе. Исчезновение хронотопа, утрата пространственновременного ориентира также может свидетельствовать
об исчезновении
человека, носителя сознания, вырванного (или выброшенного) из всех
привычных ему, осмысленных им связей с миром – и человеческим, и природным.
Правда, отдельной линией изображения самолета в идиллических текстах становится отстраненность героя от чуждого ему мира и, соответственно, самолета как приметы чуждого уклада. См. у П. Сергеева:
С достаточной степенью ясности
Можно понять устройство самолета
И даже более сложных аппаратов.
Но, когда дело касается
Жука, ящерицы, ласточки, жирафа
Или иного нерукотворного существа,
Формальная логика бессильна
Вследствие внутренней неисчерпаемости
Объекта исследования.
(Антология русского верлибра, 1991, с. 505).
Однако игнорировать самолет можно не всегда и не всякому. Он уже
не
точка в небе – крест, занимающий много места. Пространство расширяется, раздвигается – и особенно тогда, когда мы взглядом следим за удаляющимся самолетом. Привычная поза идиллического человека, привязанного к земле, – наклон. И если взгляд ввысь и устремляется, то он только
цепляет предмет, не задерживаясь на самолете: зачем чужая судьба? – своей
много
. Таким образом, в изображении самолета, как правило, обнаруживается противопоставление собственно идиллического мира современному.
Ярко это выражено в стихотворении К.Я. Ваншенкина «Сумерки»:
Уже с огнями бортовыми
Воздушный лайнер… А внизу
Влачит наполненное вымя
Корова, и ведут козу.
168
И ждут поленья укорота, –
Стоит, расслабившись, пила.
Пора поливки огорода.
Разнообразные дела.
И в голубом пространстве полом
Не много взоров соберет
Над речкой и туманным полем
Распятый в небе самолет.
(Ваншенкин, 1983, с. 94).
«Распятый самолет» становится хронотопом современности
104
.
Если самолет сразу воспринимается как носитель опасности, то совсем уж однозначно будет с ракетой. Поначалу, на самой заре космических
полетов могли появляться стихи, подобные строчкам из песни, написанной
на слова В. Войновича «14 минут до старта». Но, скорее, симптоматичными будут стихотворения, подобные тексту А. Поперечного «Трава у дома»
(с
«рокотом космодрома» и «ледяной синевой») и стихотворению Н.И.
Тряпкина:
Где-то есть космодромы…
И над миром проходят всесветные громы.
И, внезапно издав ураганные гамы,
Улетают с земли эти странные храмы,
Эти грозные стрелы из дыма и звука,
Что спускаются кем-то с какого-то лука,
И вонзаются прямо в
колпак мирозданья…
…И гашу я невольно огонь папироски,
И какие-то в сердце ловлю отголоски,
И скорее иду за прогон, к раздорожью,
Где какие-то спектры играют над рожью,
А вокруг силовые грохочут органы…
И стою за бугром, у знакомой поляны,
А в душе, уловляющей что-то и где-то
,
Голубым огоньком зацветает магнето…
И, внезапно издав ураганные гамы,
Вдруг шибается небо в оконные рамы,
И летят кувырком с косяками и цвелью
104
Образ «распятого самолета» перекликается с «крестами самолетов» из стих. «194…»
М.В. Кульчицкого // Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне. Стихотворения и поэмы. СПб., Академический проект, 2005.
169
Эти все пошехонские наши изделья.
А вокруг, испуская все то же свеченье,
Как штыки, стояком замирают растенья.
И дрожат, как в ознобе, подъемные краны,
А в полях силовые грохочут органы.
(Тряпкин, 1983, с. 89-90).
Идиллический герой, возможно, сумел поставить границы своему горизонтальному пространству (пространству вширь), но преградить внедрение нового мира
в свой по вертикали он не в силах. Небо становится не-
управляемым источником тревоги:
Неестественен этот разбег,
неестественно чувство полета,
неестественен этот рассвет
и пронзительный вой самолета.
А когда-то в калужском селе
я увидел поля и дорогу.
А когда-то по теплой земле
начинал я ходить понемногу.
И не
знал, для чего облака,
умывался дождями и снегом…
И не знал, что земля велика,
и счастливым ходил человеком!
(Куняев, 1979, с. 65).
Таким образом, транспорт становится знаком хронотопа, а самолет
как средство передвижения, в отличие от природных, ярче обозначает особенности как собственно идиллического пространства, так и ощущение гибельности, полного
уничтожения идиллического миропонимания в целом.
Бессобытийность как структурообразующий признак идиллии
Все бессобытийные жанры скучны.
В. Шмид
Очевидно, что родовая природа произведения не может быть индифферентной к событию. Так, эпические и драматические произведения
предметом изображения всегда имеют событие, отличаясь, прежде всего,
способом его освоения. В эпосе, как известно, о событии повествуется, т.е.
оно изображается как уже осуществившееся, прошедшее по отношению к
самому повествовательному акту. В
драме же событие осваивается как
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]