Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:И пастушок, привитый вместо оспы. История развития жанра идиллии в русской поэзии XX – XXI вв.. Монография
.pdf
А всю избу голубям отдал
И всяческим певчим птицам.
(Старшинов, 1984, с. 107-108).
Заметим, что это стихотворение, помимо всего прочего, свидетельствует о
значимости имени героя в идиллическом произведении.
Часто имя героя воссоздает исторические или мифологические коннотации. Это и намекающий на овидиевское «Филемон» Филя из стих. Н.
Рубцова, это и герой стих
. Н. Старшинова Адам – первозданный человек
до грехопадения (Адам еще холостяк):
Звали его Адам.
Передам:
По всем достоверным данным,
Он был действительно как Адам,
Чистым и первозданным.
(Старшинов, 1984, с. 107-108).
Кроме того, имя может намекать на родство, фамильярный контакт
окружающих с его носителем и потому лишено всякой официальности
(иначе: отметки государственности
– «большого мира»). Так, героиню С.
Рыженко зовут «тетя Фея» (Поэты русского рока, 2004, с. 372), у Д. Бобышева обращение «Свет Фёдоровна» сменяется на «Феничку» (Бобышев,
2007, с. 95-97), у Г. Горбовского в стих. «Живое» героиню зовут «тётя Катя» (Горбовский, 1979, с. 23). См. также стихотворение Г. Семенова «Хозяйку звали тетей Дуней…» Во всех
этих текстах есть отсылка к мнению
близких, своих людей, к «миру своих». Вспомним, кстати, Алешу Бесконвойного у Шукшина (Шукшин, 1991, с. 363-374), которого так прозвали в
народе, а имя-то его было совсем другое… А имя старика по кличке Глу-
79
харь
из одноименного стихотворения П. Комарова (Комаров, 1968, с. 120-
124) вообще неизвестно. Кстати, сам Старшинов попадет в герои идилли-
ческого стихотворения Д.А. Сухарева – в так называемой «домашней поэзии». Зовут его там – как и следовало ожидать – просто «Коля» (Сухарев,
1984 с. 60).
Есть и имена «с претензией», например Дебора из одноименного сти-
хотворения
А. Яшина. Возможно, отголоски «бора» и все «лесные» ассоциации позволили сделать героиней идиллического стихотворения девушку с таким именем:
Красивое имя – Дебора,
А в чем красота – не пойму.
79
Дедушка Глухарь «аукнется» и в стих. Вл. Попова «Он сидит, как государь...» (Рус-
ские стихи, 2010, с. 846)
101
В нем что-то от дикого бора,
От запахов хвойных в дому.
А ты – в городском терему
За красным высоким забором.
Хорошее имя – Дебора.
В лесу зазвучать бы ему!
«Дебора, уже рассветало!»
«Дебора, стемнело уже!..»
В каких ты краях побывала?
И что у тебя на душе?
Тебе бы скорее
пристало
В моем обитать шалаше.
Вот в платьице с синим отливом,
Босая, коса на весу,
Ступая по мху боязливо,
Идешь над зеленым заливом –
И травы роняют росу.
Глядят на тебя, как на диво,
Все звери, все птицы в лесу.
Красивое имя Дебора –
С брусникой, с грибами в ряду.
Брожу по
лугам, по озерам,
Ревниво твержу на ходу:
«Дебора, Дебора, Дебора!..»
Ужели я зря тебя жду?
(Яшин, 1984, т. 1, с. 292).
Идиллическим героям всегда (и в современности тоже) присущи твердые установки сознания и поведения, верность нравственным устоям. Подобные персонажи одинаковы: укоренены в реальности с её повседневными занятиями, «они открыты
миру окружающих, способны любить и быть
доброжелательными к каждому другому… Им, прибегая к терминологии
А.А. Ухтомского, присуща "доминанта на другое лицо"» (Хализев, 2004, с.
188-189). В проявлении перечисленных черт они типичны.
Однако при знакомстве с идиллией ХХ в. мы обнаруживаем, что рас-
смотрения героя как типа (когда доминирует одна черта) явно
недостаточно. По крайней мере, здесь есть возможность увидеть характер (взаимообусловленность разных черт). Назовем несколько мотивов, которых не
знала «классическая» идиллия с ее ориентацией на тип.
102
Биография героя. Современная идиллия предлагает подлинные, а не
«стерильные» истории героев. Прежде всего это касается возможной био-
графии героя. Так, в упоминаемом стихотворении Г. Горбовского «А человеку много ль надо?..» (Горбовский, 2001, с. 345) новым фактом в жизни
героя, умеющего жить по идиллическим законам, становится его вдовство.
Правда, здесь еще есть
введение «государственности» в жизнь, – герой
живет на государственную пенсию, а стало быть, не вполне свободен. В
этом смысле он не похож на традиционного идиллического героя.
В стих. Э.Г. Багрицкого «Звезда мордвина» идиллические мотивы сопряжены с социальными: жителей пасеки, живущих тесной общиной в ладу с природой, по первозданным ее
законам, пытаются увлечь в колхоз:
В бормотании пчел, от села вдали,
Поколенья людей в тишине росли.
В чащобах росли, как стая берез.
«Зачем колхоз? Не пойдем в колхоз!
Молок есть; медку наберем;
Медведя на мясо зимой убьём.
Топлива много: сушняк, дрова…
Мы мокша-народ, лесная мордва…».
И дети росли
у этих людей:
Лесовики – Иван да Андрей.
Их обучал волосатый дед,
Как находить лосиный след.
(Багрицкий, 1987, с. 298-299).
Нередко биография вводится тогда, когда следует подчеркнуть сознательный отказ героя от суетной жизни. В этом случае жизнь героя в идиллической замкнутости противопоставляется его прошлой – богатой событиями жизни. Так, только
после смерти «нелюдимого заядлого рыбака»,
общаться с которым можно было, только пройдя «нелюдимой тропинкой»
(из стих. Ф.И. Чуева «Я к нему приходил частенько...»), оказывается, что
был он «при регалиях генерал»:
Там в цветах подушечки алые...
Понимаю, старик,
прости, –
чтобы так подняться над славою,
нужно в жертву ее принести.
(Чуев, 1980, с. 273-274).
Часто биографию героя, удалившегося от людей, можно только до-
мыслить. В стихотворении «Мельница» В.Ф. Ходасевича после описания
103
заброшенной неработающей мельницы рассказывается о ее хозяине. Учтем, что дата написания стихотворения – 1920 г., а значит, нельзя игнорировать социальную подоплеку биографии героя: по-видимому, новая
власть (которой он «грозит перстом») лишила его достатка и работы:
Мельница забытая
В стороне глухой.
К ней обоз не тянется,
И дорога к мельнице
Заросла
травой.
Не плеснется рыбица
В голубой реке.
По скрипучей лесенке
Сходит мельник старенький
В красном колпаке.
Постоит, послушает –
И грозит перстом
В даль, где дым из-за лесу
Завился веревочкой
Над людским жильем.
Постоит, послушает, –
И пойдет назад
По скрипучей лесенке,
Поглядеть, как праздные
Жернова лежат.
Потрудились камушки
Для хлебов да каш.
Сколько было ссыпано –
Столько было смолото,
А теперь шабаш!
А теперь у мельника Лес да тишина,
Да под вечер трубочка,
Да хмельная чарочка,
Да в окне луна.
(Ходасевич, 1991, с. 14).
104
Характерно, что идиллический мир в литературе ХХ в. допускает наличие рефлексирующего героя. Идиллия в современном мире особенна,
потому что этот мир уже познал осквернение, и стремятся к ней люди согрешившие, зная, что в «чистом», первозданном виде идиллия для них невозможна. А то, что возможно, признаёт правильным и единственным
не
простак, не знающий жизни, а тот, кто переболел идеями эпохи, изведал
разочарования – и всё равно над ним неистребима власть идиллического
«счастья». При этом идиллический мир, в который погружается герой, нужен не для того, чтобы уйти туда с головой. В современной литературе пересмотренное, адаптированное существование человека в идиллическом
пространстве мирит его с той другой жизнью, в которой он пребывает
большую часть своей жизни.
Любовь. К любви идиллический человек всегда относился как к цен-
ности, которой не может поступиться
80
. Это типичное представление
встречаем в стихотворениях «Бог полудня» И. Бунина (Бунин, 1987, т. 1, с.
230), «В нежном клевере луг...» И. Лиснянской (Лиснянская, 2007, с. 69),
«Лесной поцелуй» М. Гаврюшина (Гаврюшин, 1988, с. 55), «Мы раздева-
лись долго...» Ю. Шевчука (Поэты русского рока, 2004, с. 134) и др. В стихотворении Д. Гертеля «Мне представляется тело твое...» и
героиня становится воплощением нерасторжимой связи с природой («стебли рук», руки
«как две грозди винограда»), и само любовное чувство вписано в природные стихии:
Мне представляется тело твое,
изогнутое, как напряженный лук,
когда я беру в ладони твой стан осторожно и твердо,
и ты подаешься мне навстречу,
и стебли рук
расцветают где-то над головой
и опускаются мне на шею,
весомые, как две грозди винограда,
и голова твоя запрокинута –
нет, не ко мне –
к звездам,
к счастью,
и я целую шею твою
и плечи твои,
я только ветер,
80
Персонажи древнегреческого мифа о Филемоне и Бавкиде были награждены богами
за верность и любовь друг к другу. За это им были дарованы долголетие и одновременная смерть. Отсюда тянутся нити к идиллиям Феокрита, «Буколикам» и «Георгикам»
Вергилия, роману-идиллии «Дафнис и Хлоя» Лонга, к Овидию, впрямую обратившемуся к мифу
щий эпизод второй части «Фауста», а также поэма «Герман и Доротея» (Хализев, 2004,
с. 190).
о Филемоне и Бавкиде, и – через многие века – к И.В. Гете (соответствую-
105
я только солнце,
я только дождь,
и струи прикосновений моих пробегают по тебе,
как по волнуемой ветром пшенице.
(Антология верлибра, 1991, с. 149).
Стихотворение В. Гофмана «Вдвоем» изображает два мира: тепло дома и единение влюбленных, с одной стороны, и суровая зима с монотонным завыванием метели – с другой:
...Все глуше
, протяжней и все погребальней
Метельный напев за окном.
А здесь, в этой душной, натопленной спальне,
Какое безумье вдвоем!
Там шумная вьюга, там песни метели,
Подобные пению труб.
А здесь на горячем, на трепетном теле –
Следы обезумевших губ!
……
Не надо теперь никаких достижений,
Ни истин, ни целей, ни битв.
Вся жизнь
в этом ритме безумных движений –
Ему исступленье молитв!
(От символистов до обэриутов, 2001-2002, с. 255-256).
Перечисленные выше примеры не позволяют говорить о том, что сегодняшний герой начинает оспаривать серьезность чувства, однако именно
в описании любовного томления наиболее всего виден скептический ум
современника. Герой идиллии настоящего, благодаря завладевшей им рефлексии,
понимая условность пасторального чувства, вынужден осторожничать, поэтому он скорее позволит себе игривый тон, обыгрывающий нескромные пастушеские идиллии, чем станет всерьез делиться пережитым
81
Объективное-субъективное. С точки зрения исторической поэтики
характер – некая данность героя как целого. Это образ человека, увиденный не изнутри, а глазами другого, и увиденный как «другой». С одной
стороны, характер предполагает наличие всезнающего автора, а с другой –
характер содержит в себе ряд потенций, начинающих разлагать образ всезнающего
автора и готового героя.
.
81
Об этом подробнее см. главу данной книги, рассматривающей идиллию в пародиях.
106
В стихотворении «Староселье» В. Алейникова – и «ты» в третьей
строфе, и «он» («художник») в шестой – могут одинаково относиться и к
субъекту высказывания, и к воображаемому герою (читателю):
В дымке неба – почти за стеной –
Приютился спасительный зной –
Не излечит от ран предыдущих,
Но поддержит в событьях грядущих.
А за ним простирается
лес
Предсказаньем тенистых завес –
Многодумен, велик, изумруден
И в своей отстраненности чуден.
А затем появляется дом –
Ты о нем еще вспомнишь потом –
Деревянное это гнездовье
Устоит, как залог полнокровья.
Пахнет соком целительным трав,
Где цветок долгожителем прав –
Холодна из колодца водица,
Облака не спешат расходиться.
Вся окрестность, как детское «
ах!» –
Только ветер живет в деревах,
Точно парусник, в шуме дождя
Возникающий чуть погодя.
И художник стоит у крыльца,
Затаив удивленье лица,
Так привычно согретого летом
Над землею, пропитанной светом.
(Алейников, 1990-а, с. 25-26).
Иногда этот «другой», претендующий на объективный взгляд, взгляд
извне, есть я сам, только повзрослевший и научившийся
по-новому ценить
простые истины жизни. Яркий пример – стих. «Моей матери» А. Галича:
От беды моей пустяковой
(Хоть не прошен и не в чести),
Мальчик с дудочкой тростниковой,
Постарайся меня спасти!
107
Сатанея от мелких каверз,
Пересудов и глупых ссор,
О тебе я не помнил, каюсь,
И не звал тебя до сих пор.
И, как все горожане, грешен,
Не искал я твой детский след,
Не умел замечать скворешен
И не помнил, как пахнет свет.
Разливался, пропахший светом,
Голос дудочки в тишине…
Только я позабыл об этом
Навсегда, как казалось мне.
В жизни глупой и бестолковой,
Постоянно сбиваясь с ног,
Пенье дудочки тростниковой
Я сквозь шум различить не смог.
……………………..
В жизни прежней и в жизни новой
Навсегда, до конца пути,
Мальчик с дудочкой тростниковой,
Постарайся меня спасти!
(Галич, 2006, с. 135-137).
Странность.
Современный идиллический герой не понимается окружающими. Отсюда, как следствие, и оценка, выносимая герою другими.
Чаще всего это «странный» человек, «чудак», «дурачок». Эти оценки даются за наивный взгляд на жизнь, за неумение (с точки зрения большинства) жить, отказываясь от благ цивилизации. «Чудаковатым дедом», «чудным» называют старика Глухаря из
стих. П.С. Комарова «Глухарь» (Комаров, 1968, с. 120-124). А в стих. И.Л. Сельвинского устанавливается, что
только тем, кто живет в ладу с природой, и открыта мудрость жизни:
Наука ныне полна романтики –
Планк, Лобачевский, Эйнштейн, Дирак...
А где-нибудь на просторах Атлантики
Живет на краю эпохи дурак.
108
Атомный лайнер приходит, как облако,
Луч его стаю акул пережег.
А дурачок невзрачного облика
Тихо выходит на бережок.
И лайнер уходит, уходит, уходит,
Как именинник, по горло в дарах...
Вы, умники, знаете все о природе,
А вот русалку целует дурак.
(Сельвинский, 1980, с. 169).
Г. Гачев в
статье «Плюсы и минусы наивного философствования» писал: «Наивный – значит натуральный, природный, не обработанный искусственными условностями цивилизации. Если наша культура есть продолжение природы, ее язык, ее заявление о себе, то в наивном человеке и его
слове – это прямейше, спонтанно, без опосредованных звеньев…» (Философия наивности, 2001, с. 29).
Идиллический герой хранит
генетическую память об отношении своих предков к жизни, ее ценностям, как бы сохраняет первоначальную свежесть, целостность сознания, не обремененного скепсисом, сомнениями.
Цивилизация как будто ослабляет для него свои цепкие, мертвящие объятия, не затрагивая главного в душе, не замутняя взгляда и духовного облика. Для такого героя мир
каждый день рождается заново, в нем все разумно, все соподчинено, все обозримо, в мире он не гость, но и не хозяин,
он сам и есть этот мир, и, чтобы остаться в нем своим, он должен не утерять свое душевное равновесие. Но именно эта простота и мудрость не понимаются
окружающими людьми. Однако есть редкие исключения, когда
дается взгляд извне, понимающий идиллическую жизнь и даже старающийся сохранить идиллическую целостность человека, удалив его от суетного цивилизованного мира. Так – в стихотворении М. Цветаевой «Добрый
колдун»:
Все видит, все знает твой мудрый зрачок.
Сердца тебе ясны, как травы.
Зачем ты меж
нами, лесной старичок,
Колдун безобидно-лукавый?
Душою до гроба застенчиво-юн,
Живешь, упоен небосводом.
Зачем ты меж нами, лукавый колдун,
Весь пахнущий лесом и медом?
Как ранние зори покинуть ты мог,
Заросшие маком полянки,
109
И старенький улей, и серый дымок,
Встающий над крышей землянки?
Как мог променять ты любимых зверей,
Свой лес, где цветет Небылица,
На мир экипажей, трамваев, дверей,
На дружески-скучные лица?
Вернись: без тебя не горят светляки,
Не шепчутся темные елки,
Без ласково-твердой хозяйской руки
Скучают мохнатые пчелки.
Поверь
мне: меж нами никто не поймет,
Как сладок черемухи запах.
Не медли, а то не остался бы мед
В невежливых мишкиных лапах!
Кто снадобье знает, колдун, как не ты,
Чтоб вылечить зверя иль беса?
Уйди, старичок, от людской суеты
Под своды родимого леса!
(Цветаева, 1990, т. 1, с. 84).
Таким образом, герой идиллии
ХХ в. может тяготеть к типу, может
обнаруживать зачатки характера, но важно, что во всех вариантах он остается внутренне единым, целостным.
Межродовая природа идиллии
Эпическое, лирическое и драматическое в идиллии
Если кто-либо спросит меня, к какому же из
трех родов я отношу эпопею, роман,
трагедию и т.д., это будет значить, что он
совсем меня не понял. Эти особые поэтические
произведения вовсе не определяются или
определяются лишь частично родом восприятия;
следовательно, они могут быть
выполнены в духе нескольких из
названных мною поэтических родов
Ф. Шиллер
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]